* * *Из-за Русака Медведь разрешил Кожану и Крякве провести еще одну ночь в Волоцке – раненого нужно было устроить в тепле и кому-то при нем побыть. Остальные ушли ночевать в лес у длинных костров, как делали во время зимних ловов.
– Что-то наш Кожан в городе загостился, – поддевал его Рысь. – Может, он больше не хочет быть вилькаем, а хочет жить дома, возле мамкиной прялки?
– Да уж дома-то получше будет! Веришь, моя мать ни разу не наносила мне таких ран своим веретеном! – ухмыльнулся Кожан и показал перевязанную шею.
«А твой язык для этого и подавно слишком мягкий!» – добавил он про себя. Еще несколько дней назад он бы сильно огорчился, если бы кто-то из старших стал над ним насмехаться и попрекать склонностью к домашней жизни – таковая склонность среди вилькаев считалась презренной. Но за эти два-три дня Кожан как будто вырос и стал менее чувствителен к насмешкам. Когда твое достоинство могут подтвердить кровавые раны, полученные в бою, задеть тебя словами куда труднее.
Утром пошли есть кашу в обчину.
– Если ты можешь еще задержаться, то мы поговорим с тем пленным, – сказал Кожану Улав. – Может, он скажет что-то любопытное, что и вашим стоит знать.
– А если он вовсе не захочет говорить? – Кожан вспомнил упрямое лицо пленника и злые глаза."
"– Тогда мы на него не потратим много времени. Тут поблизости немало подходящих дубов.
Кряква отправился к Русаку с миской каши, а Кожан остался с отцом в обчине. Привели пленника. Всех пленных – буртасов и вятичей – держали в одной клети, при выходе оттуда связывали руки.
– Я вот что подумал, – сказал Улав. – У меня хорошие связи в Бьёрко, где весьма большой рынок рабов. Если у меня появляется лишняя челядь, я отправляю туда. Там за безымянного крепкого мужчину вроде тебя дадут гривну. Но если ты назовешь свое имя и тех людей, кто может дать за тебя выкуп, то я могу выгадать на этом больше. Разрешаю тебе самому решить, что предпочтительнее для тебя.
– Да уж давай поговорим.
За ночь, обдумав свое положение, пленник предпочел сменить гнев на милость.
Теперь в его повадке смешались тайная досада и некая снисходительность, заменявшая ему приветливость; отметив это, Улав подумал, что пленник, как видно, привык находиться среди людей ниже себя по положению.
– Ты говорил, ты Улав из Сюрнеса?
– Несомненно, это я. Но не могу похвалиться такой же догадливостью. Если верно то, что между Сюрнесом и Булгаром нет других русов, кроме как на Упе, ты оттуда, но из тамошних людей я никого не знаю по именам.
