Интересно, за меня уже заплатили или нет еще? Впрочем, что же я так злюсь на нее? Она здесь единственный человек, который мне не врет. Ее возмутило вранье Аванесова и Кати, я отлично помню, как она вылетела из кабинета и что сказала Аванесову. Если такая благородная, отказалась бы резать мне рожу…»
– Ну вот и все. Сейчас я перевяжу вас, и можете отдыхать, – донесся до него ее низкий, глубокий голос.
Сергей сердито замычал и сложил пальцы в щепоть, показывая, что ему нужен другой карандаш. Она кивнула, вытащила из кармана халата шариковую ручку, протянула ему планшет.
«Уйдите и больше не приходите. Я не просил вас менять мне внешность».
– Я знаю, что вы не просили. Простите меня.
Он был уверен, что она, в отличие от медсестры Кати, не побежит жаловаться и в отличие от Аванесова не станет орать. Он понимал, что ведет себя глупо, потому что она, конечно, сделала ему пластическую операцию не по собственной злой прихоти. Но могла отказаться. Всегда есть выбор. Впрочем, неправда. Вот сейчас у него, у майора Логинова, никого выбора нет.
У него нет. А у нее был.
Сергею, как любому человеку в невыносимой ситуации, требовалось срочно найти виноватого, и он нашел. Его бесили ее интеллигентное спокойствие, неспешность движений, ее умные ясные глаза. Он самого себя бесил потому, что ему больше всего на свете хотелось, чтобы она посидела с ним еще немного, просто так, без всяких процедур, чтобы сняла свою маску и сказала что-нибудь, не относящееся к делу.
Ему хотелось знать, как она выглядит без маски и шапочки, какие у нее волосы, какие губы, есть ли муж и дети.
Он ненавидел ее потому, что его к ней тянуло, и это было ненормально.
Крупно, печатными буквами он написал:
«Нет, доктор, я вас не прощаю!»
Глава двенадцатая
В шестьдесят четвертом году все носили короткие юбки. Даже старые, толстые, кривоногие. Даже профсоюзные чиновницы и заведующие идеологическими отделами райкомов. Даже беременные на последних месяцах.
Наташа Герасимова без конца одергивала подол короткого широкого платья, которое сшила себе еще в Москве специально для последних месяцев на старенькой зингеровской машинке.
Она стеснялась огромного живота, худых коленок, развалистой бабьей походки. Впрочем, ходить было некуда и стесняться некого. Маленький гарнизонный городок напоминал общагу или коммуналку под открытым небом. Офицерские жены разгуливали по пыльным улочкам в халатах и бигуди, с кастрюльками и сковородками в руках.
