Соображай, пожалуйста, Пантелеевна, миленькая, очень тебя прошу, помоги!
От Наташиных криков у Володи все сжималось и болело внутри, ему хотелось зажать уши и убежать.
– На дне сумки одеколон «Красный мак», – успела произнести Наташа и опять зашлась жалобным звериным стоном.
Она знала, что рожать больно, и все равно ждала этого события как праздника. Восемь месяцев беременности, таинственный, уютный кусок жизни, когда особенно крепок и сладок сон, совсем другой вкус у еды, у воздуха, и все запахи вокруг становятся гуще, а краски ярче, эти восемь месяцев счастливого ожидания никак не могли закончиться такой чудовищной болью.
Она уже не слышала грохота ливня и воя ветра, боль захватила ее целиком, и ничего другого не осталось.
– Что теперь? – донесся до нее испуганный голос Володи, когда отпустила очередная схватка.
– Ничего. Теперь только ждать, – ответила ему Пантелеевна, – или вот, возьми пока, посмотри там, какие есть чистые тряпки. Она говорила, там халат, бельишко. Наталья! Ты давай не кричи так, воздух у ребенка отнимаешь.
Дыши, как собака на жаре, неглубоко и часто. Отдыхай, когда схватка отпускает. Расслабляйся.
– Володя… там сумка клеенчатая синяя, в ней одеяльце, пеленки, чепчик… – невнятно простонала Наташа.
– Чепчик! – рявкнула Пантелеевна. – Ты лучше подумай, чем пуповину перевязывать…
Но Наташа уже ни о чем не могла думать. Было так больно, что сыпались искры из глаз.
Неизвестно, сколько прошло времени. Ливень кончился, выглянуло солнце. Так и не проехала мимо ни одна машина.
Наташа то слышала Пантелеевну и Володю, то не слышала, оглушенная очередным приливом боли. Когда она ясно поняла, что сейчас совсем умрет, ей прямо в мозг врезался очередной приказ фельдшерицы. Сначала нельзя было тужиться. Потом, наоборот, надо изо всех сил.
Боль стихла. До нее доносился слабый, жалобный монотонный писк."
"– Мальчик! – прокричала над ней Пантелеевна. – Синенький, маленький, недоношенный, два с половиной кило, не больше. Но ничего, потом доберет свой вес.
На вот, посмотри.
Это было крошечное чернильно-синее существо, покрытое белесой смазкой, беззащитное, трогательное и самое восхитительное на свете. Наташа мгновенно забыла о пережитой боли и слушала слабенький писк, как волшебную музыку, не могла оторвать глаз от сморщенного личика.
Пантелеевна взяла у нее ребенка, отдала Володе, а сама принялась возиться с Наташей. Светило солнце, уже вечернее, мягкое. Отчаянно щебетали птицы.
