Переговорив с Казаковой, я покинула ее палату со странным чувством."
"Похоже, Матвей прав, и у этой женщины есть причина хотеть изменений, и причина эта вовсе не в надуманных дефектах внешности. Там что-то другое.
Внутри зашевелилось сомнение — а может, не стоит связываться, я ведь могу еще отказаться и даже не объяснять причин.
Может, хватит сложностей?
Но, прокрутив мысленно разговор со Станиславой, я поняла, что она не остановится, а это чревато тем, что женщина кинется в любую клинику, где врачи будут менее щепетильны, чем я, и кто знает, к каким последствиям это приведет.
А я потом буду изводить себя за то, что не помогла, когда человек просил у меня помощи.
Я не зашла к Оксане, решив, что на сегодня с меня достаточно обвинений и колкостей.
Завтра утром я в первую очередь зайду к ней и потом поприсутствую в операционной во время процедуры, хотя необходимости в этом никакой нет — манипуляция несложная, а Васильков — прекрасный хирург.
Но я хотела дать подруге поддержку, показать, что она не одна, что я не брошу ее даже во время такой пустяковой процедуры, как бы ни осуждала и как бы ни сердилась.
В конце концов, она моя единственная подруга, и, случись со мной что-то, тоже не бросила бы.
Дома ждал Матвей.
Я застала его в кабинете перебирающим старые тетради моей матери — только ему я позволяла делать это, даже Василькову отказала, когда тот просил записи по общей хирургии.
Мама оставила приличное количество научных разработок, и мы с Матвеем решили, что необходимо это систематизировать и опубликовать, так как эти материалы могли помочь в обучении будущим хирургам.
— Майя Михайловна, конечно, от бога хирург была, — вместо приветствия сообщил Матвей, откладывая потрепанную тетрадь на стол. — И учитель тоже. Я помню, как на последнем курсе из кожи вон лез, чтобы к ней на операцию ассистентом попасть.
— Тебе повезло, — я обошла стол и обняла сидящего в кресле мужа за шею, положила голову на плечо. — Меня она никогда не брала, хотя в группе я была лучшей.
Всегда считала, что у меня нет таланта, что я могу достичь чего-то только зубрежкой. И всегда подчеркнуто игнорировала мои успехи.
— Ты обижалась? — поглаживая меня по руке, спросил Матвей.
— Ты знаешь — нет. Злилась, учила в три раза больше, но не обижалась. Я ее понимала, если честно. Она не хотела, чтобы я продвигалась с помощью ее имени, чтобы кто-то мог ткнуть ей тем, что она свою дочь проталкивает. И, похоже, это было правильно.
