Я вызову врача, — вторила ей психолог, но я оттолкнула их и смотрела прямо в глаза следователю.
— Да, я не могу избавиться от этих воспоминаний. Да, меня преследуют кошмары. Но я рада. Рада, что эта мразь мертва. Что он не будет сидеть на скамье подсудимых, нагло улыбаться и смотреть мне в глаза. Что он через пару годиков не выкупит себе свободу.
— Я понял вас, Виктория. У меня только один вопрос. Вы хотели этого ребенка?
Гнев сразу утих, я опять стала слабой, беспомощной и растерянной.
— Что?
— Господина Н’Ери обвиняют еще и в том, что он против вашей воли сделал вам ребенка, а это противоречит соглашению между хищниками и людьми.
— И кто выдвинул эти обвинения? — Я бросила злой взгляд в сторону мамы.
Та быстро замотала головой и пожала плечами.
— Берт З’Ерн.
Почти не удивилась этому заявлению. Дорогой кузен не упустит возможности утопить Ника.
— Тогда могу со всей уверенностью сказать, что я хотела этого ребенка и принуждения со стороны моего жениха не было.
— Благодарю за ответы. Если будет необходимость, мы с вами свяжемся.
— Я могу его увидеть?
— Как только вам разрешит врач.
В дверях уже стояла медсестра со шприцем на изготовку. Я покачала головой:
— Не надо. Со мной все хорошо.
— Вика, но, может…
— Не надо, — оборвала маму, возвращаясь на кровать. — Сейчас я просто хочу побыть одна.
Этим вечером мне все-таки удалось отвоевать свою жизнь. Три дня, в течение которых я самозабвенно предавалась тоске, жалея себя, подошли к концу. Прошлого не воротить и изменить его невозможно, но я намеревалась воевать за свое будущее.
Первый, самый сложный разговор был с мамой, которая наотрез отказывалась признавать, что я здорова и способна сама принимать решения.
— Ты пережила такой стресс, — настаивала она.
— И выжила, — перебила ее и покачала головой, стараясь не смотреть в глаза родительнице."
"И как я могла допустить такое? Как незаметно позволила родным влезть в мою судьбу, перевернуть ее до основания? Ведь раньше все было совсем иначе — самостоятельная жизнь в столице, работа, независимость.
Изменения произошли после того, как маме поставили страшный диагноз. Именно страх потерять ее сделал свое дело, я дала слабину. Господи, да я готова была жизнь свою отдать, лишь бы спасти ее. А получается, отдала свободу.
Даже сейчас, твердо уверенная в принятом решении, я испытывала чувство вины. За то, что выросла. За то, что отказывалась подчиняться. За то, что причиняла ей боль, хотя шесть месяцев назад клялась всегда слушаться.
