Хочу тебя любить

– Держись, – выдыхаю я.

– А ничего другого не остается.

Музыка становится громче. Отстраненно наблюдаю за тем, как Филя кружит какую-то девчонку, а Тоха прямо посреди гостиной, рядом с ними, раскладывает на столе свою нынешнюю, я бы сказал – получасовую, подругу. Кто-то отрубает верхний свет, остается только точечная подсветка и стробоскоп.

– Зря ты не захотел у нас оставаться. Мама расстроилась, – сообщает Чарушин, перекрикивая музыку.

– Я же объяснил. Мне у вас долго нельзя.

– Понял я… Просто оно, и правда, как-то одно на одно, – почти в ухо мне орет.

– Ну, а у Франкенштейна как? Круто, что он, услышав о твоей ситуации, вызвался…

– Да пошел он к черту, – выдаю без всякой злобы. – Такой же душный дома, как и в академии. Даже хуже. Но я, зашквар признаваться, привыкаю, – прерываюсь, чтобы хлебнуть пива. Хорошо, что темно – не видно мою красную рожу. – Знаешь, Курочкин временами умные вещи транслирует. Временами! Не всегда, конечно… – вздыхаю. – В общем, почти не задалбывает его бубнеж. Уживаемся.

Хоть я и не понимаю, на хрена ему все это нужно? – не первый раз задаюсь этим вопросом. Ответа не нахожу. Кроме как… – Стоит признать, наверное, Франкенштейн из той верхней касты – человечище. Сейчас выкупаю, что во всех наших конфликтах гондоном только я был. А он типа… Как это… Он реал без всякого помогает. Тупо безвозмездно.

– Согласен.

– Но методы у него, как ни крути, чаще всего ебучие.

Чара ржет и встает, чтобы достать из холодильника новую бутылку. Уже открыв дверцу, жестами мне предлагает.

Мотаю головой, отказываясь. А потом все же киваю. От второй точно не ушатает.

Кажется, все идет своим чередом. И даже прилетевшее от отца сообщение никаких эмоций не вызывает. Сцепляя зубы, показываю Чаре.

Ренат Ильдарович Бойко: Можешь вернуться в квартиру.

Все как раньше. Если «папочка» доволен моим поведением, проявляя великодушие, бросает кость. Только я больше на такое не ведусь. Для меня все закончилось. Точка. Даже отвечать охоты нет. Тупо игнорирую. Пусть строчит, что пожелает.

Пардон, но похуй.

Этот здравый похуизм слетает, как крыша в штормовой ветер, когда дверь в очередной раз открывается, и в гостиную Фили входит Любомирова. Пытаюсь тормознуть реакции, но… Вижу ее, и все, что старательно предавал сухой заморозке, рвется из стратегического заточения и разлетается по груди громадными горячими неконтролируемыми сгустками эмоций. Нехватка кислорода. Смертельная остановка сердца. Глаза в глаза. Безумный рывок. И все, блядь. Понеслось.