– А ты? Ты свою куда реализовать собираешься? – звенит Варя, отражая свою тучу эмоций. – Почему ты считаешь, что главным должен быть мужчина? Это, между прочим, половая дискриминация!
– Ты сама все прекрасно понимаешь. Я такой! – пиздец, аргумент. Сам понимаю. Но лучше ничего не находится. – Другим уже не буду. Так что кончай стараться меня изменить. Ни хрена не выйдет.
– А почему я должна? М? Почему ты считаешь, что меняться в этих отношениях должна я? У меня, сам знаешь, тоже характер! Думаешь, без члена меняться легче?
Если бы этот спор не затрагивал действительно важную для меня тему, я бы на этом моменте обязательно заржал.
Но сейчас дыхания не хватает. Спирает. С трудом нахожу его и регулирую обратно.
Оставаясь на своей позиции, смягчаю голос – это, между прочим, уже огромный шаг навстречу.
– Ты умница. У тебя получится.
Только Центурион, конечно же, не ценит. Моя похвала и последующее поощрение ее отчего-то лишь сильнее бесит.
– Пошел ты в жопу! – рявкает в ответ.
Яростно тяну воздух. Не вынимая из карманов рук, п`oшло толкаю в ее сторону бедра и выдаю привычное:
– Раздевайся.
Варя напряженно вытягивается, сердито стискивает челюсти и совершает серию коротких шумных вдохов-выдохов.
– Ты все решаешь через секс? – из ее уст это звучит оскорбительно.
Интонациями Центурион владеет не хуже меня. Бьет наотмашь, в курсе. Но держусь. Больше всего ее задевает, когда игнор включаю. Вот пусть и получает.
– Продышись, – бросаю раздраженно, прежде чем схватиться за сигареты.
Едва подкуриваю, в спину прилетает дико-странный вопрос.
– Ты любил ее?
Услышав от нее слово, которое мы так старательно игнорируем, давлюсь никотином. Суть вопроса не сразу улавливаю. Приходится буквально собирать по частям. Потому что мозг упорно концентрируется лишь на ебучем центре фразы.
Оборачиваясь, смотрю Любомировой в глаза. Пытаюсь понять причину этого расчетливого контрнаступления.
Перво-наперво меня бесит, что Варя в принципе ввела это слово. Следом то, что она использует его в привязке к третьему лицу.
– Кого любил?
– Карину свою. Любил?
– Нет, не любил.
Смотрю ей в глаза, не моргая. Она в ответ так же – непрерывно рубит.
– А кого ты любил?
– Никого не любил.
С каким-то зверским остервенением повторяем и повторяем ебучее слово, даже там, где уже можно опустить.
– Отца? Маму? Даже их не любил?
– Что ты делаешь? – выдыхаю сдавленным и хриплым шепотом. – Ты меня прикончить, на хрен, решила? – на самом деле на одной звуковой волне ровно все это выдаю.
