Куда все это сейчас делось? Как я должен все разрулить, если с тех пор, как посмотрел на Любомирову, даже взгляда от нее оторвать не способен?!
Вижу, что ее мой ответ задевает. Но… Она улыбается.
– Почему нельзя? Кто тебе не разрешает?
Дразнит меня в своей обычной центурионовской манере, а попадает ведь в самую точку. И снова мне нечем дышать. Снова останавливается отданное ей сердце. Жаль, ненадолго. Когда снова срывается, физически больно становится. Кажется, все пространство только оно забивает. Ни одного гребаного свободного миллиметра не оставляет.
Как тут дышать, если все перекрыто? Сдохнуть проще. Если бы я только умел сдаваться.
На самом деле за танец нас, безусловно, никто не распнет. Можно было бы сделать это действительно в рамках приличия. Но, черт возьми, я же себе не доверяю! Если прикоснусь, существует большая вероятность, что весь контроль на хрен полетит. Вот поэтому нельзя. Но Любомировой это объяснить сложно.
– Не смешно, Центурион.
– Очень смешно!
Сама же не улыбается. Блеск в глазах приобретает иной оттенок.
Больно ей. Мне, блядь, тоже. Принимаю ведь. Ее всячески уберечь пытаюсь, но Варя же не понимает.
Придется быть подонком.
– Просто не хочу. Так понятно?
Все реакции заторможены. Вижу лишь ее лицо. Оно становится грустным. Закусывая губу, Любомирова пытается вернуть себе самообладание. А мне, блядь, в очередной раз охота наплевать на все и просто обнять ее. Давлю бутылку до дрожи в перенапряженных мышцах. По ним же новая порция жара ползет, пока в какой-то момент не приходит оцепенение.
Спасительный паралич. Жаль, весьма кратковременный.
Потому что когда Варя вздыхает, быстро облизывает губы и уводит взгляд в толпу, внутренности разбивает противоречивая волна протеста.
– Ясно… Конечно… Я все понимаю… – вроде как бормочет, но я каким-то образом отчетливо слышу не просто слова, все интонации разбираю. Никакой шум, ор, грохот музыки не мешает. Заточен исключительно на нее. – А как думаешь, этот парень мне подойдет?
Замираю инстинктивно, когда внутри меня разрывается все, что успел собрать.
Человеческий организм – гениальная система. Но знаете, в чем несостоятельность этой чертовой структуры? В том, что даже если хватит удар, прежде чем долбаное сердце полностью остановится, оно еще какое-то время по инерции совершает движения и позволяет в полной мере, поверьте мне, прочувствовать всю, мать вашу, боль.
Пока поворачиваю следом за Варей голову, не дышу.
– Самое то, – старательно выговариваю.
Каждый слог дается с трудом.
