Даже толком не соображаю. Позволяю ему делать все, что пожелает. Не сопротивляюсь и не анализирую происходящее. Лишь отмечаю терпкий вкус мужского семени. Тягучий, вязкий, мускусный. Он дурманит и будоражит. А ещё чувствую как плоть отзывается на касание моих губ, твердеет и становится ещё горячее.
Чистое безумие.
Наигравшись с моим ртом, Амир толкает меня на живот. Ставит на колени, давит между лопаток и вжимает грудью в кровать.
— Хватит разогрева, — хрипло произносит он, прижимаясь сзади. — Пора тебя трахнуть без тормозов.
По-настоящему. Как я люблю. Как привык.
Мужские пальцы зарываются в мои волосы, поглаживают макушку очень медленно, обманчиво-нежно. От этих неожиданно мягких и ласкающих прикосновений кожа моментально становится гусиной, а с приоткрытых губ срывается стон. Выгибаюсь, ощущаю волну теплоты, пробегающую внутри, переполняющую меня до краев. Это тягучее чувство разгоняет огонь по крови. А потом спутанные локоны накручивают вокруг кулака, жестко сжимают и резко дергают вверх. От настолько властного жеста темнеет перед глазами.
Рефлекторно вскрикиваю.
— Рабочий рот, — холодно произносит Амир, но взгляд у него горит и пылает, черные глаза как раскаленные угли в меня вонзаются. — Такому любая шалава позавидует. И по ходу натуральное все. Ничего себе не вкачивала?
— Нет, — отвечаю почти беззвучно, еле слышно лопочу.
Его ладонь беззастенчиво проходится по моей груди, сминает до синяков, а я уже и закричать не могу, как будто парализована его жадным взглядом. Только мелко подрагиваю под алчными прикосновениями.
Сейчас амбал трогает меня без намека на нежность, без тени уважения. Он обращается со мной как со своей собственностью. Четко показывает единственное место, которого я достойна.
— На сиськи я бы тебе бабла дал, — криво ухмыляется. — А рот охренительный. Уверен, промеж твоих губех каждый мужик желал бы шланг всадить. Но доступ закрыт. По моему приказу будешь свисток распахивать. Сделаю тебя первоклассной соской.
«Я не шлюха. Не шлюха! Я не такая…» — бьется мысль и угасает, дерзкие фразы вертятся на языке, однако ни одну из них не озвучиваю.
Я сама пришла к нему, сама на все это подписалась и приняла правила жестокой игры. Теперь ничего не поменять. Бесполезно оспаривать суровые факты.
Хорошая девочка никогда бы так не поступила. Не пришла бы к своему мучителю и тюремщику, не опустилась перед ним на колени и не разрешила бы поступать с собой как угодно. Во мне что-то испортилось. Прогнило. Назад уже дороги нет.
