Его руки на моих бедрах. Жестко сдавливают, отрывают от поверхности, насаживают на громадный горячий член как кусок мяса на железный шомпол нанизывают. Голова запрокинута назад, шея выгнута, спина напряжена до боли.
Я не чувствую под собой никакой опоры. Мужские пальцы впиваются в бедра. До жути толстый разгоряченный прут растягивает истекающие влагой складки.
Амир прошивает меня насквозь. Опять и опять. Заставляет бесноваться, орать, терять людское обличье, превращает в безвольное существо, в самку, мечтающую утолить нестерпимый голод.
Мои ноги на его плечах. Крупные ладони дразнят соски, сдавливают грудь, вынуждая забиться на вздыбленном члене с новой силой.
Он трется щекой о мои лодыжки, оставляет легкий поцелуй, от которого тягучее пламя растекается под враз взмокшей кожей. А в следующий миг мои ноги уже оказываются скрещены, плотно сведены. Так член ощущается гораздо острее, вонзается сильнее.
— Амир! — вскрикиваю, срываю голос на последующих воплях.
Глаза распахиваются до боли. Практически слепну, чуть сознание не теряю.
Громила накрывает мое горло ладонью. Сдавливает совсем слегка, но этого жеста и одного сокрушительного толчка оказывается достаточно, чтобы взорвать меня.
А дальше? В ад. На небеса. Не знаю. Не понимаю.
Он переворачивает меня на живот, ставит раком, вдавливая грудью в смятые простыни, продолжает неистово трахать. Уже ничего не соображаю. Практически отключаюсь под ним. Даже кричать не могу. Силы остаются лишь для утробных хрипов.
Мужчина достигает разрядки с яростным рыком.
Вдалбливается в меня особенно резко и грубо, жестко шлепает ладонью по заднице, сразу же сминает ягодицу и кончает в мое растравленное похотью лоно.
Амир отпускает меня не сразу. Нет. Дышит тяжело. Поглаживает бедра, опять добирается пальцами до груди. Его движения властные, собственнические.
Мое. Это все мое. Так он считает.
И я… не против.
— Выбирай, куда пойдем, — хрипло произносит мужчина мне на ухо, покусывает шею, прокладывает дорожку из влажных поцелуев по плечам, продвигается от одного к другому.
— Пойдем? — повторяю сдавленно.
— Ну тут много известной херни, — продолжает невозмутимо. — Гребаные дворцы на каждом шагу. Опера. Чего там показывают? «Призрак оперы»? Какую срань?
Хохочет.
А у меня мороз вдоль позвоночника пробегает.
Призрак. Черт, черт, черт. Я же про Призрака ничего не сказала, ни единым словом не обмолвилась. Как можно было забыть о таком? Ну вот как?!
Идиотка.
Даже дрожать страшно.
