Амир подхватывает меня на руки и усаживает на стол, проводит большим пальцем по распухшим губам.
- Они мертвы, - говорит он. – Все, кто видел нашу встречу в доме Булата. Их вырезали к чертям. Никаких свидетелей нет. Поняла?
Смотрю на него, не моргая.
Неужели он разгадал причину моих сегодняшних слез? Думал об этом? Или все просто случайно совпало?
- Ты права, - продолжает Амир. – С женой так не поступают.
Глазам становится больно. Грудь обжигает. Я пытаюсь отвернуться, но муж не позволяет, удерживает за подбородок насильно.
- Прости, - произносит глухо.
Глава 32
«Прости».
Эта короткая фраза ощущается как выстрел. Прошивает до сердца. Навылет. Насквозь. Растекается по моим жилам раскаленным свинцом.
Пока я замышляю очередное предательство, Амир проводит работу над ошибками, пытается понять, в чем был не прав, готов признать, где перебрал. Он берет на себя ответственность. А я затачиваю нож поострее. Нож для его спины. Разве это будет справедливо?
- И ты меня прости, - выдаю я. – За то, что сбежала.
Ничего не объяснила, не пыталась поговорить. За то, что обманула тебя в день свадьбы. Но понимаешь, иначе я не могла поступить. Иначе бы просто не вышло.
Слезы опять льют градом. Горло перехватывает сталь. Сдавливает.
- Почему ты ушла? – тихо спрашивает Амир, поглаживает мои скулы, вытирая соленые ручьи, действует мягко и нежно, будто пытается успокоить.
Что я скажу? Подслушала разговор ныне покойного Зураба? Хоть и не была беременной, но безумно перепугалась потерять будущего сына? Прозвучит как полный бред.
А если я рискну и выложу правду, то навсегда потеряю Камиля."
"Амир не простит. Никто бы на его месте не простил. Я бы сама не простила. Нельзя было выдумать предательство похуже. Хуже этого точно ничего нет и не будет. Осознавать, как сильно он хочет наследника, и отнять самое драгоценное. Плоть от его плоти.
Разве я могу признаться? Но одна ложь влечет за собой другую. Ком будет нарастать и дальше. Тупик. Замкнутый круг. Отсюда не выбраться. Капкан захлопнулся.
- Я любила тебя слишком сильно, - шепчу, обнажая сердце, открываю старые раны, обдираю кожу до мяса. – Любила дико. Одержимо. На разрыв. Так, что на все стало наплевать. На родную семью. На собственную религию. Я бы на все согласилась. И приняла любые правила игры. Хотя может это и не любовь была вовсе? Похоть? Но чувство бешеное, раздирающее на части, подчиняющее волю. Острое. От него внутри ужасно болит. Печет. Разъедает, точно кислотой. И покоя не найти.
