Хорошая девочка

Я почти сразу отключаюсь: всего мгновение – и меня снова нет. Еще миг, и я чувствую тяжелую руку на бедре и невесомый поцелуй в макушку. Выныриваю из тумана, вскидываю голову, не успев даже открыть глаза, и попадаю в плен.

Это так прекрасно, такой удивительный сон. Медленный, терпкий, сладкий сон о том, как Андрей нежно целует меня, крепко прижимая к себе.

– Ты не даешь мне спать, – сообщает мой сон.

– Я ничего не делала.

– Делала. – Его голос звучит раздраженно, но я не верю ему.

Он удерживает меня за подбородок, лишая возможности отвернуться, но я не особенно и желаю.

От него все еще пахнет цветочным чаем, и он так медленно и осторожно целует, будто один только ветер ласкает щеки и губы.

Так это не сон?

Сознание подсказывает, что нужно открыть глаза, но я крепче прижимаюсь к моему сновидению. Сильнее обхватываю Андрея перекинутой через его бедра ногой. Щекам становится жарко, когда я чувствую его возбуждение и замираю. Я глотаю стон Аполлонова, двигаю ногой по твердому члену, и снова слышу шипение.

Можно подумать по звукам, что я сделала ему больно, но спустя мгновение он сдавливает меня в кольце рук и с удвоенной силой целует уже совсем не нежно и до безумия решительно. Это похоже на сумасшествие. Со мной никогда ничего подобного не случалось, но любопытство слишком велико, поэтому я не сопротивляюсь ему. Зачем сопротивляться, если это так приятно?

Опустив руку и надавив через штаны, я медленно двигаю ею вверх и вниз в надежде, что все делаю верно. Мне слишком интересно, что будет дальше.

Я не прикасалась так к Голицыну, не имела возможности потрогать кого-то еще, так что могу с чистой совестью делать это сейчас пусть и через плотную ткань. А член под моей ладонью очень твердый – какая вообще часть тела может быть такой твердой? – и, видимо, чувствительный, потому что Андрей сразу подается вперед, запрокинув голову.

– Остановись.

– Почему?

– Потому что я так сказал.

На меня не действует его командный тон, я словно потеряла страх. Лишь усерднее продолжаю свои манипуляции.

Андрей скидывает с себя мои ноги, руки и садится, запустив пальцы в волосы. Он проводит руками по лицу, и подушечки его пальцев замирают на губах. Смотрит в пол и растерянно качает головой.

– Я не хочу, чтобы ты совершала глупость, – повернувшись ко мне, Аполлонов нависает сверху.

– Что?

В горле пересохло, язык прилип к небу. Губы точно помнят и до смерти нежные прикосновения его мягких теплых губ, и те рваные и глубокие, которые подарили почти болезненные ощущения.