Сделать своей собственностью.
Даже сейчас мысль о том, что она может уйти, казалась герцогу невыносимой.
Нет! Он этого не допустит.
Отнюдь не нежность питала его яростную решимость, а жажда обладания. Беспримесная, примитивная, жестокая. Если бы могла видеть то, что происходит в нем, какие чувственные, животные токи пронзают его тело, Эмма бежала бы от него без оглядки, как заяц, спасающийся от клыков голодного волка.
Но он бы нагнал ее и схватил.
– Вы моя, – грубо заявил он, поднимая голову и заглядывая ей в глаза.
Она должна поверить! – Если вы покинете меня, я отправлюсь за вами следом. Вы слышите? Я последую за вами, найду и привезу вас домой.
Вспоров темное небо, сверкнула молния. На мгновение все сделалось ярким и отчетливым: переулок, в котором они стояли, небо над их головами, пространство между ним и ею… и все те чувства, которые она имела смелость испытывать и которые были теперь написаны у нее на лице.
За миг до того, как ослепительный свет сменился тьмой, он приник к ее губам и сокрушил их отчаянным поцелуем.
И тогда его пронзили гром и молния, разбив его душу на тысячу осколков. Некоторые из них, несомненно, вонзились в Эмму, проникая в тело так же глубоко, как частицы рваного металла, что остались в его плоти, покрытой шрамами. Отступить было невозможно.
Да, она принадлежала ему. Однако часть его самого теперь принадлежала ей. И ему эту часть не вернуть, как бы горячи ни были его поцелуи.
Руки Эммы обвили его шею, заставляя нагнуться. Ее нежные губы раскрылись ему навстречу, приветствуя и принимая его.
Из груди Эша вырвался тихий благодарный стон. Его поцелуй обрел новую глубину; их языки соприкоснулись. Он не мог насытиться ею. Ему хотелось обежать языком каждый уголок ее тела. Почему он никогда не ласкал ее так? Сладость прохладной свежей воды смешалась с солью ее слез.
Ах, Эмма! Красивая, глупая.
Потому что только дурочка может из-за него плакать.
Он целовал ее щеки, подбородок, шею – его поцелуи должны были прогнать все ее страхи.
И она вдруг начала сама его целовать.
Заставила склонить голову и коснулась губами его лица. Поцеловала губы. Поцеловала нос. Поцеловала ухо, шею и оба трепещущих века.
А еще она поцеловала его уродливые, как будто сведенные судорогой шрамы.
Время остановилось. Казалось, даже капли дождя неподвижно повисли в воздухе. Исчезли все «до» и «после», остался лишь этот благословенный миг. Было только «сейчас» – и «сейчас» длилось целую вечность.
– Эмма…
– Я… – Ее ресницы затрепетали.
