Оказывается, я всё это время сидела так, будто мне кол в позвоночник вонзили. Заставила себя расслабиться, даже улыбнулась ему в ответ.
— Пирожки почти остыли. Поешьте… Поешь.
Он вздыхает, запрокидывает голову на спинку дивана, а рука мягко ложится на мои плечи и притягивает к его груди. Невольно балдею от запаха сильного парфюма, закрываю глаза и позволяю себе расслабиться.
— Маринка с Галиной?
— Угу, — ворчу ему в рубашку, опять улыбаюсь. — Она сегодня уже помягче стала…
— Хорошо, — его сердце стучит спокойно, но громко.
Отсчитываю удары, где-то на заднем фоне шумит вода. Бекет вздыхает, тащит меня к себе на колени и, усадив сверху, смотрит из-под опущенных ресниц. На лице блуждает какая-то задумчивая ухмылочка, и я сглатываю, застывая взглядом на его полных губах. Вспоминаю, как он ими целует, и по телу проносится смерч возбуждения. — Тебе говорили, что ты странная? То ты меня боишься, то сама лезешь на член. Так можно очень серьезно нарваться, — медленно скользит по моим ногам, царапая чулки и приподнимая подол платья всё выше.
— Мне с детства твердили, что странная, — усмехаюсь, а сама дрожу от осознания всей этой ситуации… Я у него на руках, он трогает мои ноги. И смотрит так безумно.
— Да, странная, — о чем-то размышляет, пальцы сильнее врезаются в мою кожу.
Нарушаю паузу поцелуем. Прижимаюсь к его губам, и в груди начинает колотиться сердце. Я впервые целую его сама, без принуждения, и от понимания этого кружится голова, а в лёгких спирает дыхание.
Бекет мне не отвечает. Он будто чего-то ждёт.
Опять думает, что провоцирую, играю? Что не так? Разве не этого он добивался?
Отстраняюсь, смотрю на него с немым вопросом.
— Почему, Милана? Почему ты вдруг решилась стать моей? В чём подвох? — так и есть. Он мне не верит.
— Нет подвоха. Но если ты не хочешь, я не собираюсь настаивать и навязываться, — бросаю обиженно и дёргаюсь, чтобы встать, но Бекет удерживает меня, зарывается пальцами в мои волосы и тут же резко сжимает их у корней. Не так чтобы очень больно, но чувствуется.
Упираюсь руками в его грудь, стону уже от боли, но Иван всё же притягивает меня к себе, смотрит в глаза.
— Если обманула, сильно пожалеешь об этом. Я не прощаю предательства, запомни это, Милана.
— Ты можешь мне верить, — произношу это, глядя ему в глаза, и вижу там кое-что давно забытое, но такое родное, что сердце перестаёт биться, замирает. Так смотрел на маму отец в те редкие минуты абсолютной тишины между перестрелками и громыханием снарядов. С любовью.
