— Глафира Андреевна, я знаю, что недостоин даже смотреть на вас после того, как поступил, — начал он проникновенным тоном.
— Эти годы вдали от вас стали для меня настоящим мучением. Близость смерти — поверьте, в Скалистом краю она каждый миг стоит за плечом — заставило меня многое понять. Каждый день я проклинал свою слепоту, свою неспособность разглядеть истинное сокровище— словно безумец из притчи я выбросил редкую жемчужину, не сознавая ее истинной цены.
Дарья Михайловна промокнула уголок глаза платочком, и Варенька, которая начала было успокаиваться, снова заморгала.
Проклятье, может, зря я дала ему возможность открыть рот?
— Я не смею просить прощения — я его недостоин. Но позвольте мне хоть иногда быть рядом — не как прежде, нет! Как самому верному, самому преданному вашему слуге, как человеку, готовому всю жизнь доказывать искренность своего раскаяния.
Он потянулся к моей руке, чтобы облобызать ее. Я поднялась, подавляя желание вцепиться когтями в эту холеную морду.
— Встаньте, Эраст Петрович.
Подобное самоуничижение недостойно благородного человека. Вы правы, в Скалистом краю смерть — ежедневный спутник, мой несчастный брат успел написать мне об этом до того, как остался там навсегда. Я даже не знаю, где его могила, чтобы поплакать на ней, как плачу на могилах дорогих моих родителей.
Я помолчала, давая ему время встать. Медленно, пытаясь сохранить лицо — но именно это позволило мне снова заговорить, не давая ему возможности ответить.
— Вы правы, мы все делаем ошибки и я была плохой дочерью, пойдя против родительской воли.
Мне не за что вас прощать, Эраст Петрович. Просите прощения у моих родителей. Если они даруют его вам, я буду послушной дочерью и подчинюсь их воле.
В его взгляде промелькнуло бешенство. Заборовский поклонился.
— Вы правы, Глафира Андреевна. Я должен совершить это паломничество. Склониться перед их могилами, прежде чем осмелиться снова предстать перед вами. Простите что потревожил вас в трауре и помните, что отныне я — ваш верный раб.
— У рабов нет собственной воли. Не смею вас задерживать, Эраст Петрович.
Распахнулась дверь. Нелидов влетел, потрясая пачкой бумаг.
— Глафира Андреевна, нужно ваше решение… — он осекся, вздрогнул, будто заметив присутствующих. Однако взгляд — внимательный, понимающий, — которым он встретился с моим, ясно говорил, что его явление не случайно. — О, прошу прощения. Я не знал, что…
— Ничего страшного, Сергей Семенович, — улыбнулась я, наконец-то — искренне.
