Мне его даже стало немного жаль.
Правда, я быстро вспомнила, что за действия избалованной дамочки приходится отдуваться ни в чем неповинной мне, и жалость быстро улетучилась.
Я вновь вздохнула и задумалась, как бы побыстрее выпроводить назойливую гостью.
– Ох, Арлет, я так за тебя переживаю, так переживаю! У меня даже сердце болит!
Страдалица замешкалась, соображая к какой груди приложить ладонь. Угадала. Выждала. И уставилась на меня в упор, считывая реакцию.
Я с трудом удержала каменную физиономию. Боже мой, какая забота! Сердце у нее болит.
А ни солера не предложила, зараза. Только языком треплет. Как бы так помягче у нее узнать, кем она мне приходится? Подруга? Соседка? Может, сестра? Если последнее, то я точно пропала.
- Не стоит так убиваться, дорогая, - взмахнула руками я. - Потихоньку все устроится. Вот вымою все здесь. Начну работать. А там и деньги появятся. Хотя, если ты захочешь мне помочь финансово...
О! Смотрите-ка, куда только боль в сердце подевалась? Дама поспешно поднялась и принялась лепетать:
– Ой, дорогая, что-то я загостилась.
Совсем забыла, у меня же дела.
Сначала потянулась, чтобы чмокнуть меня в щечку, но вновь брезгливо наморщила носик, ограничилась словами:
– До встречи, Арлет!
Ну нет! Щаз! Я сделала шаг вперед, поймала притворщицу в объятия и смачно расцеловала в обе щеки, от души надеясь, что вижу ее последний раз.
После ухода этой лицемерки у меня внутри все бурлило и кипело. От злости вновь пробудился зверский аппетит. Жутко хотелось чаю или хотя бы кипятка.
Вроде бы в корзинке еще оставался эклер, и я предвкушала, как после очередного этапа уборки схомячу его и ни с кем не поделюсь. Мои работнички таких изысков точно не заслужили. Нечего было за спиной хозяйки строить козни и вступать в сговор с Ричардом."
"Остался вопрос, как вскипятить чайник? На кухне была печь, но не наблюдалось ничего, чем ее можно топить.
Я быстренько домыла пол, разобралась с тазом и тряпкой и позвала гнома. Он-то должен быть в курсе таких тонкостей?
***
Меня игнорировали! Даже не так, на лице моего собственного фамильяра было написано откровенное презрение.
И я его даже могла понять в глубине души, но отвечать за чужие грехи не собиралась. И объяснять, что я не Арлет, не собиралась тоже. Не хватало еще, чтобы меня душевнобольной объявили.
Просто рявкнула, стараясь быть доходчивой:
– Хватит дуться! Что было, то было. Сейчас я здесь и, как видишь, сложа руки не сижу. Убираюсь, стараюсь, собираюсь работать.
