— А по отчеству?
Называть Марьей женщину раза в два старше меня прошлой и раза в три — теперешней язык не поворачивался.
— Да что ты такое говоришь, я же не барыня!
Я не стала спрашивать, почему в таком случае она называет меня на «ты». Видимо, моя предшественница так и осталась для нее маленькой девочкой. Настенькой. Касаточкой.
— Да ты поспи, поспи, после болезни много спать надо, — сменила тему она. — Авось и вспомнишь что. А не вспомнишь, так я расскажу, как проснешься. И нечего меня на «вы» величать.
Настроения спорить не было, и я послушно прикрыла глаза.
Убедившись, что я не собираюсь снова вскакивать, нянька ушла.
За окном зафыркала лошадь, заскрипел снег под ногами. Ну и слышимость тут! Неужели рамы совсем не держат? Наверное, потому и по ногам свистит. Права нянька, не справляется она с домом. В деревне бы сказали, мужских рук не хватает. Но не Виктора же заставлять рамы замазывать…
— Что ты делаешь? — донесся до меня уже знакомый баритон. Тьфу ты, вспомнишь заразу — появится сразу!
— Лапничек кладу.
Чтобы вы, барин, ножки-то в снегу не застудили по дороге к саням.
С чего бы это такая забота? Она его иначе как аспидом при мне не называла. Хотя какой он аспид. Аспид — это змей, а этот — тигр, только что не рыжий. Здоровый, грациозный. И хищный.
Виктор зло засмеялся.
— Думаешь, я не знаю, что лапником в деревнях выстилают дорогу перед похоронной процессией? Чтобы покойник не вернулся.
Я хихикнула. У Марьи, похоже, на все случаи жизни рецепты припасены. Добрая женщина, надеюсь, хоть полы ключевой водой она потом мыть не будет? Чтобы «покойник» уж точно не вернулся.
Почему-то при этой мысли я ощутила легкое сожаление.
— Да что вы, как можно, барин! — возмутилась Марья, но в голосе промелькнуло злорадство. — Снег-то глубокий. Не ровен час, ножки промочите, тоже сляжете. Чистить некому было. Ванька-то ваш…
— Убирайся, — перебил Виктор. — Трогай.
Незнакомый голос крикнул: «Пошла!». Простучали копыта, и все стихло. Нет, настоящей тишины не было: вот скрипнул снег под чьими-то ногами, залаяла собака, и ей издалека отозвалась другая.
Но все же стало тихо — слишком тихо для жилого дома. Должны же быть слуги, дворня или как там их здесь называют. Но дом молчал. Неужели я в нем одна? И что я буду делать, если вдруг кто чужой вломится? Дома, то есть в своем мире, меня бы такие вещи не беспокоили, успела навидаться и когда в молодости на скорой работала, и бегая по участку. Знала и как буйного успокоить, и как отболтаться, если что.
