Иглой такое сложно проткнуть, но шило нашлось среди прочих инструментов в людской.
— Какие ладные! — восхитилась Марья, когда я надела готовые башмачки и приподняла ноги, разглядывая. — Когда только успела научиться!
— От безделья маялась, как всегда, — улыбнулась я.
— Видать, на полжизни вперед набездельничалась, хлопочешь, словно пчелка. — Она глянула в темноту за окном. — Спать пора, касаточка. Давай-ка я вино поставлю, выпьешь, чтобы не простыть, да под одеяло. И грелку не забудь.
На мой взгляд, грелка была уже не нужна.
Подброшу в печь немного дров на ночь, и будет совсем хорошо.
— Выпью, — не стала спорить я. Хотя я не чувствовала никаких предвестников простуды, тем более после бани, стоило перестраховаться, чтобы опять с «нервной горячкой» не свалиться. — И давай руку тебе снова привяжу, чтобы ты ее не сдернула ненароком.
Марья вздохнула.
— Думала, ты уж забудешь.
— Потерпи, нянюшка.
Мне и вправду было жаль ее, с гипсом и ходить, и спать неудобно. Но ведь не развлечения ради я его накладывала.
— А если я обещаюсь честно на косынке руку носить? — заискивающе спросила она. — А то даже на кухне помочь тебе не могу. Посуду-то мыть да продукты порезать и в котел сложить — руками размахивать не надо.
— А ухватом ворочать? А тесто месить? Сдернешь снова плечо, плохо будет!
— Господом богом клянусь, не стану ничего делать, у тебя не спросив! А в печь что поставить или хлебы вымесить Дуняшу позову. В доме и без того работы хватает. И вам легче, и я дармоедкой себя чувствовать не буду.
— Да какая ж ты дармоедка! — возмутилась я.
— Опять же, хоть босовиков таких навяжу, как ты показала, пока с Петькой лясы точу, — не унималась Марья. — Будет хоть дело.
— Обещаешь? Руку еще дней десять беречь придется, — окончательно сдалась я.
— Да я уже поняла, что ты слова на ветер бросать перестала. Ежели что сказала делать, значит, надо делать, а то хуже будет. Будто маменька твоя покойная с того света тебя вразумила.
Не маменька, но с того света, это точно.
— Раз говоришь поберечься, значит, буду, — продолжала нянька.
— Хоть и дивно это — мужичке беречься, когда барыня сама то стирает, то топором машет.
— А мы никому не скажем, — улыбнулась я. — И Дуня не проболтается, верно?
Я обернулась к ней и обнаружила, что та вместо того, чтобы улыбаться, сидит грустная.
— Устала? — спросила я.
Судя по синякам под глазами, углубившимся в свете свечей, девушка действительно решила по ночам плести корзинки, чтобы помочь матери.
