В столярке, как называла Марья еще один сарай, нашлись доски и инструменты. Я в который раз подивилась, как же быстро можно пустить по ветру доброе хозяйство. Ну ладно Настенька, ей по молодости безалаберность простительна, но папенька-то ее чем занят был? Вином да картами горе глушил?
Я не стала долго об этом размышлять: все равно ничего не изменить. Отпилила по размеру сколько нужно досок, перетаскала их за теплицу и начала сколачивать ящик. За стуком молотка и моей руганью не сразу услышала:
— Эй, кто живой есть?
Я остановилась.
Теперь стали слышны и шаги.
— Кто-нибудь! — Голос был незнакомый, мужской. — Эй ты, человек…
Я оглянулась. Парень лет двадцати, одетый во что-то вроде шинели из синего сукна и треух. Выглядел он растерянным, точно никак не мог определить, что за «человек» перед ним. В барской одежде, но с молотком, в штанах, но в бабском платке.
Это не дом, это проходной двор какой-то!
Парень же, увидев мое лицо, подобрал отвисшую челюсть.
— Настасья Пална?
— Слушаю, — ответила я.
— Хозяин мой, Виктор Александрович, велели вам записку передать.
Парень достал из-за обшлага конверт, протянул мне. Я отметила, что кланяться он не стал. Не то чтобы мне это нужно было, но на фоне поведения Дуни — царапнуло. А он ухмыльнулся и добавил:
— И на словах велели выяснить, не рехнулась ли барыня часом окончательно.
21.2
Я смерила его задумчивым взглядом. Вряд ли в исполнении хрупкой и юной Настеньки это подействовало так же, как взгляд тетки за сорок с соответствующим телосложением и выражением лица, но ухмыляться парнишка перестал.
Интересно, Виктор в самом деле велел передать это на словах? Или лакей зарвался, почуяв безнаказанность?
В любом случае «аспида» здесь нет, а воспитывать чужих слуг я не нанималась. Поэтому я просто сунула письмо в карман и снова присела над ящиком. Работа сама себя не сделает.
— Настасья Пална… — Парень попытался перекричать стук молотка. — Настасья Пална, барин велел ответ принести.
«Тебе велел — ты и неси», — хотелось огрызнуться мне, но этот тип не заслуживал даже того, чтобы хамить ему в ответ.
Поэтому я продолжала заколачивать гвоздь за гвоздем. Парень потоптался еще какое-то время, пошел к дороге.
Я поглядела ему вслед — хоть умом понимала, что опускаться до базарной свары не стоит, оставалась внутри какая-то неудовлетворенность. Жаль, нельзя силой мысли подножку подставить.
Парень вдруг споткнулся, замахал руками и плюхнулся в снег.
