Хозяйка замка Эдвенч

Чувствовал обиду Элиз, но не знал, как загладить свою вину.

Генри нравилось смотреть на ее лицо, выделять взглядом мельчайшие детали, пытаться разобрать его на части и сложить снова.

Глаза. Странные, зеленовато-янтарные, глубокие, с обведенными четкой каймой радужками, полностью скрывающие все мысли.

Темные ресницы и брови. Пожалуй, брови особенно хороши – распахнуты к вискам, как крылья парящей чайки.

Нос совершенно классический, именно такой, как у старинных статуй.

Маленький четкий подбородок. Пожалуй, слишком решительный.

Такой был бы к лицу упрямому подростку, а не юной девушке!

А ведь она такая и есть – решительная и упрямая. И это раздражало сильнее всего. Что мешало ей принять его предложение?! Сейчас жила бы, не зная нужды, могла бы одеваться, как пристало урожденной леди, а не носить этот странный наряд.

Барон хмурился, а мысли его, сами собой, бежали дальше.

Конечно, в такой одежде есть некоторые преимущества, этого он не мог не признать. Например, от нее всегда хорошо пахнет чем-то свежим и травянистым.

Так может пахнуть на свежескошенном лугу, где горячее солнце выжигает дурманящий дух из клевера, ромашки, колокольчика, медово благоухающего гусиного лука и щедро смешивает с прохладными травянистыми нотками.

Это потому, что свои блузы она меняет ежедневно. Например, мадам Аделаида одевается именно так, как и положено при ее статусе. Но частенько от верхних платьев пахнет потом и приторно-сладким запахом розового масла, до которого вдовушка большая любительница.

Раньше, когда барон жил в Аджанхаре и служил марджару, запах розового масла пропитывал не только одежду его гарема, но и волосы девушек, и даже стены их комнат.

Ему всегда этот сладостный дух казался заманчивым и чарующим.

Только здесь, в Англитании, столкнувшись с Аделаидой, Генри понял, что запах на самом-то деле тяжелый и навязчивый, совсем не такой, как аромат живой розы. Гораздо прилипчивее и назойливее.

Барон тряхнул головой, вызвав испуганный вскрик лакея и чуть не порезавшись о бритву.

-- Ваша светлость!

-- Все, Йохан, успокойся.

Можешь брить дальше."

"Лакей вздохнул, покачал головой и продолжил процесс, про себя отметив: «Что-то совсем он дерганый стал. Все думает и думает. Знаю я, о чем… -- тут Йохан тонко и незаметно улыбнулся. -- Эх, мне бы такие деньжища, как у него, разве стал бы я из-за девицы этак-то убиваться?! Сидит за столом, так есть даже забывает, все таращится. А девица-то, похоже, себя блюдет. Соврал тогда Итор зимой-то, как есть соврал.