Она в малиновом платье с широким воротом, он в мундире с эполетами, способными исторгнуть у Эммануэле слезы восторга. Частые визиты в район отеля «Бальони» и общение с представителями высшего общества, которые развлекались на трибунах цирка, сделали меня знатоком роскошных тканей. Я понял, что мужчины больше не надевают по вечерам мундиры, чтобы не прослыть старомодными или, хуже того, провинциальными. Женскую моду уловить было труднее, настолько быстро она менялась — подолы укорачивались и удлинялись со скоростью движущихся картинок из альбомов моего детства.
Но Джандоменико и Массимилиа Орсини, маркиз и маркиза Пьетра-д’Альба существовали в своих нарядах с несгибаемой величавостью былых времен, не лишенной изящества. Они выглядели бы респектабельно и в лохмотьях.
Я с некоторым разочарованием обнаружил, что я не единственный гость — нас было человек десять. Стефано подмигнул мне и издевательски осклабился, Франческо представил меня остальным: герцогу и герцогине, двум сотрудникам министерства, густо увешанному медалями генералу армейского корпуса, какому-то миланскому адвокату и актрисе, чье имя я хорошо запомнил, — Кармен Бони.
Потому что, во-первых, она была красива, и еще потому, что однажды утром 1963 года я совершенно случайно прочел, что ее насмерть сбила машина в центре Парижа. Возможно, были еще пара человек, но они не оставили впечатления. Я сподобился шампанского, впервые в жизни, — стал потягивать его с тем же пресыщенным видом, что и остальные, изображая человека, которого уже ничем не удивишь.
Пузырьки ударили в нос, я закашлялся, но подавил приступ с грехом пополам. Чтобы прийти в себя и выровнять дыхание, я внезапно заинтересовался картиной, изображавшей одну предприимчивую нимфу, которая подглядывала из-за кустов за купающимися солдатами. Вилла не изменилась со времени моего последнего посещения, погруженная в те же оттенки зеленого цвета. Но я впервые заметил трещины на барочных завитушках стен, потертость диванов, более или менее прикрытую подушками, плесень в углу потолка и осыпающуюся шпатлевку по периметру немытых окон.
Заползая в щели, по дому гуляли сквозняки. Скрип и потрескивания иногда примешивались к звукам граммофонной пластинки, крутившейся в углу. Вилла сопротивлялась всеми стенами, всеми балками, вырываясь из пасти зимы. Былой упругости и высокомерия не осталось.
Теперь ждали только Виолу. Я влил в себя три бокала шампанского, но захмелеть мешало долгое знакомство с флорентийским алкоголем, способным заглушить любую боль.
