Перед выступлением в академии я позаботился о том, чтобы выплатить каждому из сотрудников шестимесячное жалованье и надежно спрятать высококачественный мрамор, который я выбрал для «Нового человека», раз уж нового человека у меня больше не случится. Я также вручил Витторио некоторую сумму денег, целиком наличными. Она позволит мне по выходе из тюрьмы скромно прожить несколько лет. Кроме этой суммы через неделю после заключения в тюрьму у меня не осталось ничего. Двадцать лет карьеры сметены, впору пожалеть о своем решении, но я никогда не жалел.
Я давно выбрал свой маршрут, и на нем нет дороги назад. Если на пути горящий лес, надо пройти сквозь него."
"Тюремный срок был несоразмерен с преступлением — я ведь просто сказал речь, — но мне повезло: в «Реджина Чели» никто меня особо не мучил. Меня оберегал Франческо, уже планировавший следующие ходы. Когда немцы в отместку за теракт казнили более двухсот наших сокамерников в Ардеатинских пещерах[21] меня не включили в списки, составленные начальником полиции Пьетро Карузо.
Хотя у Карузо вовсе не было причин щадить меня, даже наоборот. Но позже мне сказали, что кто-то как-то набрал на него компромат, и Карузо понимал, где надо оказать любезность, чтобы документы не обнародовали. Сидя в камере, в четырех стенах, я часто вспоминал Бидзаро. Я парил орлом над дальними дорогами. По какой стране он бродит, ища, где спрятаться, и не находя надежного укрытия? Жизнь подтвердила его правоту. После немецкого вторжения условия в лагерях ужесточились.
Ризьера-ди-Сан-Сабба, или Шталаг 333, в Триесте ничем не уступал худшим лагерям Польши. Уничтожение проводилось с использованием выхлопных газов автобусов. Я работал на этих ребят. Я попустительствовал злу. И если потом меня ценили больше, чем тех, кто скулил и оправдывался, то как раз потому, что я не скулил и не оправдывался вообще ни в чем.
За те три года, которые я провел тюрьме, меня несколько раз посещал Панкрацио Пфайффер. Немецкий священник, сальваторианец, прозванный в народе Римским ангелом.
У Пфайффера был ершик седых волос и такие же круглые очки, как у Пачелли и Франческо, — они как будто покупали их в одном магазине. Он просто разговаривал со мной, но его голос потом согревал меня целую неделю. Уходя, он каждый раз уносил часть моей вины, пока однажды, проснувшись, я не заметил, что чувство вины исчезло. Остался еще осадок, небольшой осадок на дне стакана, но он больше не застилал мои сны кроваво-красным заревом.
