Храни её

К полудню мы вернули статую на постамент и залили между ними армированную стяжку. Я ходил с одного конца крыши на другой, когда возникала необходимость. Мне только исполнилось тринадцать, но дядя заставлял меня работать, как любого другого мужчину. Я надрывался, а он смотрел недобрым глазом и дергал губой, будто вот-вот все мне выскажет — еле сдерживается. Так было всю жизнь, но что именно он хотел мне сказать, осталось неизвестно.

Работа наша была опасной. Если бы отца не убила война, его убила бы оловянная паста, которой мы полировали мрамор до появления щавелевой кислоты.

Тоже мне олово — то был сплошной порошковый свинец. Не удивлюсь, если на вскрытии, после моей смерти, у меня в легких обнаружат пятно — свинец стоил жизни многим каменотесам. В свои светские годы я общался с гениальным альпинистом Риккардо Кассином[8]. То ли оттого, что мы оба всю жизнь сражались с камнем, а может быть, потому, что он тоже был безотцовщиной, но мы сдружились. По скромности он вздумал убеждать меня, что моя работа опаснее, чем его. Мы одинаково рискуем, говорил он. Даже ты можешь сорваться.

Когда произошел несчастный случай, время уже далеко перевалило за полдень. Я только что погасил известью десять килограммов раствора, предназначенного для закрепления статуи. В животе урчало, меня подташнивало. Я пробегал по крыше несколько километров под палящим солнцем, без еды и питья, на одном глотке вина, которым нас от щедрот своих наделил дядя. Я замешкался: вдалеке плыла фигура почтальона на велосипеде. Кто-то трусил за ним, чуть отставая, и каждый раз замирал на месте, когда почтальон останавливался, оборачивался и грозил кулаком.

Это странное зрелище отвлекло меня на долгую минуту. По золотым всполохам света на фигуре бегуна я догадался, что это Эммануэле.

— Эй, Абзац!

— Чего тебе?

— Смотри туда. Это, часом, не твой…

Ноги у меня подкосились враз. Без предупреждения.

Я нырнул головой вперед и рефлекторно схватился за ведро: главное, не упустить его, а то дядя навешает тумаков — сколько раствора угроблю.

Ведро потащило меня за собой, придало ускорение. Я слышал смутные крики, они звучали все глуше и волновали меня все меньше. Я кубарем покатился вниз по крыше, подпрыгнул на бровке, почти затормозил на цинковом желобе. На долю секунды уцепился за него пальцами, но что толку, мне хотелось спать. Я ослабил хватку и, раскинув руки, упал в десятиметровую пустоту.

Отключка длилась всего секунду. Я с размаху хлопнулся о фасад, описав идеальную дугу. Веревка выдержала.