Храни её

Кому она помешает, одна крошечная минута, украденная у века, несущегося во весь опор.

Падре Винченцо медленно восходит из глубин Сакры. Ступени кажутся круче, чем раньше. Дыхание сбилось, мышцы болят, пора подумать о том, чтобы сдать пост. Он не щадил сил для общины, как мог, оберегал доверенную тайну. Хотел бы он сказать: «Здесь нет иного сокровища, кроме веры людей, живущих в этом месте» — и не покривить душой. И уйти на заслуженный отдых. Наконец-то заняться тем, о чем всегда мечтал. Например, он мог бы… Но как раз сейчас на ум ничего не приходит.

Усталость, конечно.

Он входит в келью, где маленький человек провел сорок лет жизни. Он мысленно называет его маленьким без всякого высокомерия, тем более что в его присутствии аббат всякий раз ощущает огромный гнет его величия, словно Микеланджело Виталиани затмевает его, отбрасывая огромную тень.

Даже лежащий, даже связанный с остатками жизни ниточкой паутины, он впечатляет. Ворчун, задира, грубиян, но они прекрасно ладили друг с другом. Круг монахов расступается — какое утешительное зрелище.

Когда-нибудь и вокруг него встанет круг бдящих. Ему не дадут уйти одному.

Вот, вспомнил! Когда он подведет черту и передаст тысячу ключей своему преемнику, аббат хотел бы съездить в Помпеи. Проехать все Амальфитанское побережье. Фантастические краски, говорят. А вдруг с ним что-то случится? А вдруг он там глупо умрет, бывает же, что человек вышел на пенсию и сразу потом раз — и умер? Он лишится своего круга. Никто не будет бдеть у его одра, держать за руку, никто не поможет уйти.

Может, в конце концов он все же останется тут. Не так уж тут и плохо.

Он встает на колени возле кровати. Виталиани еще несколько дней назад выглядел очень неплохо для своих восьмидесяти двух. Меньше чем за ночь щеки запали от агонии, стали видны изношенные шарниры, мотор вот-вот встанет.

— Брат мой, ты хочешь что-то сказать?

Немало людей на пороге смерти вырывают из души заветную тайну. Вот уже несколько десятилетий тайна этого скульптора будоражит кулуары Ватикана, тревожит кардинальский сон.

Вдруг его губы шевелятся, они пересохли, хотя послушник периодически смачивает их кусочком льда. Аббат склоняется — голос звучит издалека, как шелест, как эхо. Он выпрямляется и настороженно обводит взглядом келью.

— Разве синьор Виталиани был музыкантом?

— Нет, падре, а что?

— Мне показалось, он сейчас сказал «виола».

Виола. Виола. Виола.

Я спал без задних ног и вдруг во сне почувствовал чье-то присутствие.