Ну, я тебя сейчас как родного… мало не покажется!
Ильен не сразу понял, что Хранитель собирается делать. А когда понял — завизжал, метнулся под стол, вынырнул с другой стороны и протестующе завопил:
— Это нечестно! Мой дедушка тебя никогда… даже пальцем!..
— Я твоему дедушке так нервы не трепал! — рявкнул Ралидж, высоким прыжком перемахнул стол и вцепился мальчишке в плечо. Тот безнадежно дернулся и зажмурил глаза, ожидая первой в жизни порки.
И ничего не произошло.
Осторожно приоткрыв глаза, Ильен с облегчением увидел, как на лице Хранителя гнев сменяется озадаченным выражением.
Выпустив плечо мальчишки, Ралидж начал застегивать на себе перевязь.
— Вообще-то трепал… — неохотно признался он. — Еще и похуже трепал…
— Ладно, — вмешалась Ингила, — раз мальчишка рвется в дело, могу взять его с собой. Ты, малыш, вроде говорил, что умеешь играть на лютне?
— Немножко… Я в Ваасмире у одного купца жил, его жена меня учила… — зачастил Ильен, от волнения пропустив мимо ушей оскорбительное слово «малыш».
— Вот хорошо, а то с нами Рифмоплета не будет. Без музыки что за представление… Ой-ой-ой, чуть не забыла! Дорогу-то мне никто не растолковал! Как я завтра до тюрьмы дойду?
— До тюрьмы? — подмигнул Рифмоплет. — С нами-то? Да любой дорогой!
41
Стражник в фиолетовом плаще и чешуйчатом шлеме ошарашенно вертелся на месте, отпихивая древком алебарды то вьющуюся юлой худенькую девчушку, то коренастого типа в пестром плаще циркача, то меланхоличную морду невзрачной лошаденки, то белобрысого мальчишку с лютней, то рослого мужика.
— Дя-аденька, ну, пожа-алуйста!.. Дя-аденька, ну, дозво-оль!..
— Всё как договаривались: капусты два мешка, да такая отборная, кочан к кочану…
— Это в городе траур, это в городе плясать нельзя, но здесь-то не город! Правда-правда-правда!
— И репы мешок, без обману, честь по чести…
— Дя-аденька, ну, ради всех бого-ов!..
— Дорогу развезло, кобылка еле тянет, но мы — честь по чести, как уговор был… брюква еще…
— Нам тоже как-то жить надо, благородный господин! Ведь не мы же короля убили, а из-за траура этого — хоть с голоду помирай! Верно-верно-верно!
— И еще яйца в плетенке, соломой переложены… стухнут яйца-то…
— Дя-аденька… ну, сде-елай милость!.
."
"— Он пустит нас, братик, пустит! У благородного господина глаза добрые! Он пожалеет маленькую циркачку и ее семью!
Глаза у стражника были не добрые, а ошалевшие.
— А ну, молчать! — рявкнул он наконец.
