– Я никого не знаю по голосу! Я же не секретарь-машинистка! Мне звонят и говорят: здравствуйте, Михаил Эрастович, это Сергей Сергеевич, и тогда я узнаю. Почему я должен разбирать голоса?
– Нет-нет, – успокоил его Кирилл, – конечно, вы не должны разбирать голоса. Просто у нас произошла… неувязка.
– У нас – нет, – объявил Франц Иосифович, – у нас не бывает неувязок. Только когда приходят клиенты, а мы пьем кофе.
– Это бывает крайне редко, Франц Иосифович, – возмутился его напарник, в которого коварный Франц Иосифович метил своей тонкой иронией, – мы же не районная ювелирная лавка, в которой растягивают обручальные кольца и шлифуют копеечные серьги.
Мы – специалисты. Мы вполне можем пить кофе, когда захотим. Вы заберете свое ожерелье, барышня?
– Нет, – сказал Кирилл, не дав Соне и рта раскрыть, – мы оставим его здесь. Барышне негде его хранить.
– Правильно, – одобрил Франц Иосифович, – очень ценное. Хранить его надо с умом. В кармане не носить. Да.
– Только, пожалуйста, – Кирилл поднялся, и вдруг оказалось, что он на голову выше обоих стариков и занимает очень много места в комнатке, похожей на сейф, – никому, кроме… Софьи Борисовны, его не отдавайте.
Даже если человек принесет тридцать три расписки и нотариально заверенную доверенность или что-то в этом роде.
– Сколько оно стоит? – хрипло спросила Соня. Носовой платок у нее в руке был совсем мокрый. – Сколько? Если его продать?
– Не спешите, – посоветовал Михаил Эрастович, – продать вы всегда успеете.
Может быть, лучше оставить его в семье. Ваша дочь или внучка наденет его на свое совершеннолетие. Старый ван Гаттен был бы доволен.
– Или на свадьбу, – хрюкнув от удовольствия, вступил Франц Иосифович. – Церковь. Невеста. Белое платье. Открытые плечи. Орган. В ваших церквях не играет орган. Ерунда. И ваше ожерелье. А?
– Сколько оно стоит? – повторила Соня. – Хоть приблизительно?
Франц Иосифович пожал плечами и посмотрел на Михаила Эрастовича.
– От семидесяти до ста тысяч долларов, – сказал тот.
– Чуть меньше, чуть больше, в зависимости от знатока. И все же не спешите его продавать. Подумайте. Пусть оно полежит у нас в сейфе. У нас гораздо надежнее, чем в ваших швейцарских банках.
– Разумеется, мы не станем никому его отдавать, – перебил его Франц Иосифович, – только барышне. В руки. С чего вы взяли, что мы можем его отдать?
– Мое ожерелье стоит семьдесят тысяч долларов? – пробормотала Соня, еле шевеля губами.
