Хотите?
К ее чести, она не стала корчить никаких рож и с возмущением выбегать из зала тоже не стала.
– Нет, – сказала она спокойно, – не хочу.
– Почему?
– Вы мне очень нравитесь, – объявила она решительно, – я не хочу с вами никакого отпускного романа. Я потом из него не вылезу много лет. Но за предложение спасибо. Вы мне польстили.
В затылке немножко полегчало.
Он ей нравится. Он нравится ей так, что она опасается, что влюбится в него. Если только он все правильно понял.
– Я не маньяк-убийца, – сообщил он на всякий случай, – и у меня нет жены и трех малюток.
– Как это вас никто до сих пор не слопал? – искренне удивилась она.
– Меня слопать трудно, – сказал он, быстро соображая, что делать дальше, – я очень осторожный. Близко никого не подпускаю. Она кивнула:
– Правда, спасибо вам, Кирилл Андреевич.
– Пожалуйста, – ответил он, рассердившись, – не за что. Раз не хотите в отпуск, давайте попробуем с другой стороны.
– С какой стороны?
– С другой. Давайте проведем это ваше чертово расследование.
Все равно без меня вы не справитесь. Отпуск нам не подходит, пусть будут трудовые будни."
"– Какие будни, Кирилл Андреевич? – спросила она осторожно, рассматривая его, словно пытаясь на взгляд определить, не сошел ли он с ума. Он и сам хотел бы это знать. – Вы же послезавтра улетаете в Дублин.
– Я могу улететь в Дублин через неделю. За неделю мы выясним, что произошло с вашей бабушкой, вы проникнетесь ко мне уважением и благодарностью, и я этим воспользуюсь, чтобы вас соблазнить.
– Вы от меня без ума? – уточнила она.
– Вы мне даже не нравитесь, – сообщил он, – но у вас есть чувство юмора, характер, зеленые глаза, и вы знаете стихи “каждый выбирает по себе”. Этого мне пока достаточно.
– Я еще говорю по-английски, играю на пианино и пеку изумительные плюшки, – доложила она голосом первой ученицы, – могу наизусть продекламировать стихотворение “Памяти Добролюбова”. Девятый класс средней школы. Пушкин написал “Евгения Онегина”, а Лев Толстой “Анну Каренину”.
– Вы точно уверены, что не наоборот?
– Сто пудов, – сказала она сосредоточенно, и он захохотал так, как никогда не хохотал в ресторанах – громко и от души.
Он вообще никогда не делал на публике ничего такого, что могло бы поставить его в дурацкое положение. Он все время контролировал себя как будто со стороны, ему всегда было дело до того, кто и что о нем подумает.
Спохватившись и даже вроде устыдившись, он хлебнул горячего кофе, поморщился и быстро запил водой.
