Помаялся в пустой квартире и решил прибегнуть к испытанному мужскому способу бороться с проблемами. Зашел к соседке по лестничной площадке. Неизвестно, из чего она гнала после Переноса самогонку, но по откликам знакомых, на качество никто не жаловался. Когда женщина назвала цену, он едва не ахнул. Раньше за такую цену можно было купить неплохого коньяка, но торговаться не стал. Не до этого!
Мрачно хмыкнув, Александр неторопливо налил до краев рюмку, пальцы сграбастали просвечивающую на солнце пластинку копченой рыбы и такой же тоненький кусок хлеба.
Вонючая, обжигающая жидкость прокатилась по пищеводу, вслед за ней отправился кусок рыбы. Дыхание на миг сперло, непроизвольно поморщился, от чего болезненно дернулся подбитый глаз.
Лицо загорелось, глаза засверкали.
Закусывал быстро, но аккуратно и только жалел, что так мало хлеба. С ним он ел даже пельмени – так привык с детства.
Внезапно его внимание приковал картинка на телевизоре. На фоне черной громады путеукладчика, на железнодорожных путях работали люди в сигнальных оранжевых жилетах.
Под насыпью лежал в ряд десяток тел с закрытыми тряпками лицами в знакомых грязных халатах, в ногах луки и сабли с топорами из плохенького железа. Диктор городского телевидения: лощеный, румяный, с дурацкой улыбкой на губах, вещала, что утром охрана отбила нападение шайки грабителей и только нескольким удалось убежать. Это, дескать, говорило о надежности защиты строящейся к угольному карьеру железной дороги. Рабочих посменно охраняли солдаты из роты капитана Стенькина.
– Мужики, – Александр отсалютовал вновь наполненной рюмкой, – удачи вам! Несмотря на примитивность воинского снаряжения, аборигены, стоит зазеваться, могли представлять нешуточную угрозу.
Выпил. Закусил. Вяло, без охоты, лишь бы что-нибудь бросить в рот.
Алкоголь не брал. Не туманил мозг. Не глушил боль, не физическую, более страшную – моральную. Голова оставалась ясной, хотя лучше бы впасть в забвение. В груди клокотала ярость, обручем сжимала виски, застилая взгляд кровавым туманом.
Боль, гнев, ощущение бессильного унижения нахлынули с новой силой и одновременно нежданно-негаданно вернулась в самый неподходящий момент кристальная прозрачность мысли. Боль? Да черт с ней. Задета гордость. История старая, но до сих пор саднившая в душе незатянувшейся раной. Отец слыл тихим и терпимым человеком. И давно смирился с тем, что юношеские мечты не сбылись и, казался вполне довольным жизнью.
