Это было последней каплей — не знаю, чего там намешали производители, но вино без предупреждения попросилось наружу. Розовый ковёр с отпечатками кошачьих лапок я испортил напрочь! На Катеньку вроде не попал, уже счастье…
— Иловайский, ты чё?!! Офонарел весь, от копыт до холки? Это что сейчас было?!
— Я… не… виноват…
— Я к нему с поцелуем лезу, а он тут рвотными массами отплёвывается! — ущипленной за интимное медведицей взревела Хозяйка Оборотного города. — Я тебя задушу собственными руками! Нет, перемажусь… Я тебя подушкой задушу!
Мне удалось упредительно поднять палец вверх, спасая хотя бы ни в чём не повинную подушку, потому как меня снова вывернуло… Господи Боже Иисусе Христе и Матерь Твоя Пресвятая Богородица, что же за яд эдакий они там, в будущем, по бутылкам разливают и беспечным людям под видом шампанского продают?!
— Негодяй, скотина пьяная, реальный подонок… — Катенька с рыка перешла на слёзы.
— Такой момент испортил! А я, может, ещё, я, может, уже… в нужном режиме была, а он…
— У меня есть оправдание, — кое-как прохрипел я, отплёвываясь и стоя на четвереньках.
— У тебя опять труп под кроватью.
— Чего?!!
— Причём, судя по запаху, тот же самый.
— Курьер? Ты же его унёс в прошлый раз и якобы доставил своему дяде-генералу?!
— Я его… унёс, — подумав, признал я. Вкус кислой дряни на языке вызывал очередной рвотный позыв. — Но тело украли. Не знаю кто, не спрашивай.
Все тычут пальцем в невнятную особу — тощая, лохматая, в облегающем платье, с горбом и в странной шляпе с шестью горящими свечами. Ты не знаешь такую, солнце моё?
— То я у тебя солнце, то зорька, то ещё что природное, ты ко мне по имени обращаться можешь?
— Да, ласточка моя…
— Блин, теперь ещё и птичка… — Катенька скатилась с одеяла, обошла меня за два метра и, тоже став на четвереньки, уже где-то с порога заглянула под кровать.
— Точняк, труп! Чтоб его… Иловайский, мне это дело не нравится.
— А кому оно нравится?
— Ты мне тут еврея не изображай, я те враз антисемитский погром по одной отдельно взятой папахе устрою! Весь недолгий остаток жизни будешь кипу носить с гербом Всевеликого войска донского! Мацу салом мазать и под «семь сорок» с двумя шашками плясать!
— Милая, ты уж не зверствуй…
— А ты не доводи! — вновь наливаясь багровым цветом, взревела судьба моя немилосердная.
