Хватит врать

А вокруг по-прежнему гвалт, мельтешение пассажиров, жизни, которые пересекаются, тела, задевающие друг друга, а потом исчезающие из виду навсегда, как в холлах гостиниц, и объявления в громкоговоритель, перед которыми включается этот ужасный сигнал, это траляля, точнее, до-соль-ля-ми, которое меня бесит.

И мне кажется, что Люка исчезает, я его теряю, он расплывается и даже убранство вокзала начинает исчезать, словно растекающиеся часы Дали.

Но тут голос возвращает меня к реальности – голос этого сына: так как? Над чем вы сейчас работаете?

Лишь через несколько секунд ко мне возвращается дар речи.

Сперва я говорю, что никогда не рассказываю о книге, пока она не написана, ведь все еще слишком нечетко, все расплывчато и вообще, я никогда не уверен до конца, что мне удастся благополучно разрешиться от бремени (я специально использовал это слово из лексикона беременности), что это у меня такой предрассудок. Он не поверил ни одному моему слову: я вижу это по его вскинутым бровям. И я уступаю. Я говорю: над историей двух неразлучных друзей, которых время все же разлучило. Он улыбается. Я говорю, что здесь нет ничего личного. Предупреждаю, что все мои книги – вымысел, что я не описываю реальную жизнь, что мне это неинтересно.

Он спрашивает, придумал ли я уже название, потому что «названия – это ведь очень важно». Я отвечаю, что пока думаю. Он настаивает. Я признаюсь, что, возможно, роман будет называться «Предательство Тома Спенсера».

Он, кажется, обдумывает сказанное. Задается вопросом, хорошее ли это название.

Я боюсь, что он задумался об имени героя. Что он снова улыбнется. Но нет. Он поднимает глаза на табло прибытий, словно желая уточнить, не объявили ли еще путь, откуда уходит его поезд, и снова смотрит на меня.

Он спрашивает: этот ваш Спенсер предал друга, да?

Я говорю: все несколько сложнее… Вообще-то он предал скорее свою молодость.

А он отвечает: это одно и то же, разве нет?

Вдруг на огромном экране появляется номер его платформы.

Он торопливо говорит, что пора идти, теперь ему придется со мной попрощаться, он был рад познакомиться, он бы с удовольствием побеседовал еще, но вот уж так.

Пожимает мне руку перед тем, как уйти. И в этом нет никакой церемонности или эмоций. И уходит. Прощание заняло меньше десяти секунд. Разъединение.

Пройдя несколько шагов, он останавливается и возвращается.

Он выпаливает: вам есть чем записать? Я дам вам его номер. Позвоните, ему будет приятно.

Я подчиняюсь, по крайней мере для виду.