Хватит врать

Достаю телефон, ввожу десять цифр номера, которые он мне диктует, десять цифр, которые дадут мне возможность связаться с Тома, впервые через двадцать три года.

Потом он смотрит на меня долгим взглядом.

Я не понимаю, чего он хочет. И спрашиваю: что? В чем дело?

Он говорит: давайте ваш номер. Я его спрашиваю потому, что вы не из тех, кто позвонит.

Я подчиняюсь. Он записывает мои координаты.

Я говорю: а твой отец, он, думаешь, из тех, кто позвонит?

Он снова смотрит на меня долгим взглядом. И снова я замираю от их сходства.

Он говорит: это вам виднее. Уверен, что вы знаете его намного лучше, чем я.

На этот раз сын-близнец уходит по-настоящему. Оставив меня в одиночестве. Это самое глубокое одиночество – которое можно испытать среди толпы людей. И мне остается только уйти с вокзала. И брести прочь. Брести долго-долго.

Я так и не позвоню Тома."

"Но я буду долго собираться. Много раз буду браться за телефон, набирать номер, и останется только нажать последнюю кнопку – и каждый раз я буду отказываться от этой мысли.

Почему? Каждый раз у меня будут новые причины.

В те времена я жил вместе с А., который был на пятнадцать лет меня младше и не любил парней, но почему-то любил меня, кто его знает почему, это странная история, ненадежная, и мне было страшно нарушить это хрупкое равновесие. Потому что – тут я не строю иллюзий – позвонить Тома, говорить с ним, может быть, предложить ему встретиться было бы отнюдь не безобидно. Я не могу сказать: в конце концов, это просто звонок, так, поддержать давнее знакомство.

Я знаю, что это намного больше. Даже если бы он просто не снял трубку, один лишь факт этого звонка уже был бы своего рода предательством: опять возвращаемся к старому, и вот так всегда. Но даже если не ударяться в такие крайности, этот шаг в сторону Тома означал бы недоверие к А., отстранение от него, он обнажил бы несовершенство нашей любви.

Еще я опасаюсь жестокой реальности. Тогда нам было по восемнадцать, теперь – сорок. Мы уже не те, что были. Время прошло, жизнь нас потрепала, она нас изменила и переделала.

Мы уже не узнаем друг друга. Не важно, что мы мало изменились внешне: сама суть, то, что мы есть, поменялось до неузнаваемости. Он женился, стал отцом, держит ферму в Шаранте. Я пишу романы, шесть месяцев в году провожу за границей. Где круги нашего существования могли бы иметь хоть крохотную общую точку?

Но главное – мы уже не найдем того, что когда-то толкнуло нас друг к другу. Ярчайшая надобность. Неповторимое мгновение.