И только сердце знает

О! Как она ненавидела его боль! Как ненавидела она его отца за то, что он причинил ее! Ранульф страдал несравненно больше, чем раньше, когда все, что он чувствовал к своему отцу, была лишь страшная ненависть.

Рейна не могла избавить своего мужа от этой боли, однако она могла помешать ей еще сильнее сжать своими смертельными тисками сердце Ранульфа.

— Если ты еще не заметил, Ранульф, то в зале полно людей, которые просто умирают от голода, ожидая, когда же ты наконец займешь свое место во главе стола.

Она получила свирепый взгляд в ответ на то, что посмела прервать их разговор, однако жертва ее все же не была напрасной. Он коротко кивнул и направился к столу. Когда Хью последовал было за ним, она задержала его, дотронувшись до рукава камзола, Те же васильковые глаза устало посмотрели на Рейну, однако она была настроена весьма решительно.

— Я готова была поклясться, что принесу вам свои извинения за нанесенное ранее оскорбление, — сказала она тихим, но не менее от этого свирепым голосом.

Он, казалось, был ничуть не удивлен, услышав се требование, однако лорд Хью и не собирался выполнять его.

— Я не могу оставить этот вопрос нерешенным, леди.

— Вы отказываетесь уехать?

Он лишь слабо улыбнулся в ответ, отчего гневный взгляд ее еще сильнее запылал.

— Помню, вы сказали: “Если хотите, чтобы я ушла отсюда, то вам придется силой вывести меня!” Боюсь, что одной вам не под силу выставить меня, моя дорогая.

— Черт бы вас побрал! — вскипела она, прекрасно сознавая, что не сможет выставить его из замка, по крайней мере без позволения Ранульфа, которое ей вряд ли удалось бы получить теперь, ибо если бы Ранульф этого хотел, то давно бы сам это и сделал.

— Но я предупреждаю вас, лорд Хью, если вы словом, делом или каким-либо еще способом причините боль моему мужу, клянусь, я разрушу ваш замок, ваше поместье — все самое дорогое, что у вас есть!

— А что, если самое дорогое, что у меня есть, — это ваш муж?

— Вам не удалось убедить его самого в этом.

— Только то, что это правда. Я люблю его. С того самого дня, когда он впервые взглянул на меня моими собственными глазами, у меня появился мой портрет, мой двойник.