И в болезни, и в здравии, и на подоконнике

- Что это была за херня? Это вот Кшиии?

- Кши? – переспросила Ругер, маленькими глотками отпивая из бутылки. – Управляющая формула. Бхакш Пан-чат-ва уничтожает любой материальный объект – живое существо, вещь, землю, воду, воздух. Но стартовая формула только запускает процесс, а управляют траекторией огня при помощи вспомогательного заклинания.

- Вообще все? В смысле – вообще все?!

- Выбесил меня этот гребаный дневник. Увлеклась, признаю. Можно подумать, у тебя так не бывает.

- Ну… да. Бывает, - неуверенно признал Стэн и, перегнувшись, достал с заднего сидения сумку.

Он шлепнул на приборную панель вощеный сверток и развернул бумагу. По машине поплыл запах жареного бекона и горчицы. Выбрав сандвич поаккуратнее, Стэн протянул его Делле, а себе взял помятый, с торчащими листьями салата. Хлеб к этому времени размок, но овощи были сочными, горчица – острой, а от запаха бекона хотелось пальцы себе отгрызть. Бессовестно чавкая, Стэн заглотил половину сандвича и запил его остатками пива.

Боже, как же охрененно.

На заднем сиденье тихонько скреблась в коробке спеленатая заклинанием книга.

Домой Стэн вернулся в полной темноте. Отец встретил его на входе, вгляделся обеспокоенно в лицо – и с явственным облегчением улыбнулся.

Нелепая радость уже стекала со Стэна, как дождь с маскхалата, но в крови еще пузырились отголоски бессмысленного детского счастья. Их даже хватило на ответную улыбку – настоящую, а не вымученную, как последнее, через силу, подтягивание.

Стэн помог накрыть на стол и даже чего-то там поел, не обращая внимания на содержимое тарелки.

Отец расспрашивал о работе, о дневных событиях, о коллегах – и Стэн отвечал так подробно, как мог, не нарушая подписки о неразглашении, и даже пытался шутить. Терять внезапно полученный драйв не хотелось, и Стэн пришпоривал себя, разгоняя эмоции, словно захлебывающийся на подъеме автомобиль. Но радость уходила, высыпалась, как песок сквозь пальцы, и вместо нее тело наполняла чугунная усталость. Стэн вдруг понял, что не может даже вилку до рта донести. Он не хотел слушать. Не хотел говорить. Не хотел двигаться.

Просто закрыть глаза. И помолчать. В тишине.

Отец, уловив его настроение, затих и быстро доел свою порцию. Они молча убрали со стола и так же молча ушли в гостиную, к телевизору. Отец включил какой-то бесконечный ситком, а Стэн, откинувшись на спинку дивана, прикрыл глаза.

Теперь радости совсем не осталось. Стэн чувствовал себя выжатым и раздавленным, как лимон под гусеницами трактора.