Я чужая невеста

Я повернулась к мужчине, прильнула, прижалась, провела рукой по плечу, по спине. Наконец-то! Наконец-то между нами ничего нет!

Кажется, совсем ничего... Он успел раздеться полностью и раздел меня, а я даже не заметила этого. И сейчас все случится.

Страх перед тем, что должно случиться, затаившийся во мне крошечной каплей, вдруг рванулся вверх. Так накрывают город зимние сумерки. Так расплывается клякса на белой бумаге. Так меняется вкус чая, в который уронили крупинку соли.

И Ярр мгновенно почувствовал это.

— Не бойся... — шепнул, чуть покачивая меня. — Не будет ничего, если ты не захочешь. Я люблю тебя. Я так тебя люблю...

Если я не захочу? Но я хочу! Страх обиделся, съежился и сменил маску: ничего не будет?! Ну не-е-ет!

Я пробежалась пальцами по животу мужчины, ощущая, как напрягаются его мускулы. Опустила руку ниже, где напряглось уже так... Мидьяр подался навстречу, тяжело задышал. Из-за меня. Мой!

Его руки стали настойчивее, быстрее. Казалось, что они везде. Невозможно одновременно держать в ладонях мое лицо, целуя, гладить грудь и вырисовывать на ногах какие-то узоры, но я могла поклясться, что так и было.

И сама я лихорадочно и восхищенно трогала его, гладила, целовала.

А когда Ярр оказался сверху, мыслей не осталось совсем.

Наверное, мастера иллюзий умеют прятать даже боль. Превращать ее в незначительное, сразу забывшееся неудобство. По крайней мере, я никакой боли не запомнила. Я летела.

Комната будто качалась. Да и не комната это была вовсе — небо, в котором мы летели оба, вместе, не разрывая объятий.

— Лавелин тайле ильверо... — прошептал мой мужчина. — Ильлин тайле... ла-авели-ин... Я не знаю этого языка, но перевод не требовался.

Кажется, мы уснули одновременно. И на пороге сна я увидела совсем не небо и даже не светлеющие глаза Безумного Барда.

Библиотечная мышка помахала мне лапкой, прощаясь. Примерещилась, конечно...

Попроси меня кто-нибудь описать этот день, я бы впала в ступор. Но, кажется, день был лучшим в моей жизни.

И совершенно точно очень насыщенным... Любовью, да. Именно ей. Но даже Лорене я не взялась бы рассказать детали. При воспоминании о деталях у меня начинало пылать лицо и замирать сердце, и не столько от смущения, сколько от мгновенно возвращавшейся эйфории.

Счастья было столько, что оно во мне просто не умещалось. Приходилось выплескивать его — на мужчину, который раскрасил мой мир в цвета, и не снившиеся радуге. На мужчину, ставшего в тот день моим миром.