Я ее забираю (СИ)

Ирония…

— Признай, Загорский, твой отец был редкостной мразью.

— Не большей, чем твой, — огрызнулся я, понимая, что отчасти он прав. Мой отец и правда был сволочью. Сволочью, использующей свою жену вместо боксёрской груши и наплевавшей на собственных сыновей. Сволочью, по вине которого Лизка могла и вовсе не появиться на свет.

Подойдя к шкафчику, я распахнул его и достал бутылку виски. Секунду помедлив, взял два стакана и поставил на стол.

— Твой ублюдок отец изнасиловал мою мать, — прорычал я, резанув его взглядом.

Скрутил крышку с бутылки и швырнул её. Та, пролетев через весь стол, упала на пол и покатилась по кафелю. — Скажешь, не так?

— Заткнись! — Я развернулся к нему. — Даже если моя мать трахалась с твоим грёбаным папашей, делала она это потому, что у неё не было выбора. Скажешь, не так?! — Вандор молчал. Я тряхнул головой и зло хмыкнул. — Вы же, твари, всегда брали всё, что хотели! А твой папаша хотел мою мать. Нет? Отвечай! — сощурился, глядя на него.

Оба мы знали, что я прав. Не знаю, как долго это продолжалось.

Моя мать работала горничной в доме Куратова, но мы с братом, будучи сопливыми пацанами, даже подумать не могли… Чёрт! Только позже я стал понимать, что значили все эти пренебрежительные и в то же время наполненные чем-то собственническим взгляды, коими окидывал так называемый хозяин мою мать. Сказать ему «нет» означало для неё не только потерять место горничной, но и лишиться всякой возможности устроиться на мало-мальски приличное место. Потому что хозяевам жизни не отказывают. В особенности не отказывают те, кто целиком и полностью зависим от них, те, у кого нет выбора. Возможно, всё бы так и продолжалось, если бы однажды мама не пришла домой в порванном платье, со следами чужих рук на теле, пахнущая запахом чужого мужчины…

— Ты и твой отец всегда считали, что вам можно всё, Куратов, — сквозь зубы выдавил я. — Может быть, мой отец и был сволочью, но…

— Твой отец хотел пристрелить моего! — прорычал Вандор, вскакивая на ноги. — Вначале едва твою мамашу не прикончил, а потом…

— И ты всадил в него пулю! — рявкнул, едва сдерживая желание схватить его за грудки и вышвырнуть вон из дома.

Мы снова стояли друг напротив друга. Я чувствовал исходящие от него волны ярости, такие же сильные, что накрывали меня. И дело было не в том, что он отправил моего ублюдка-папашу на тот свет. За это я, пожалуй, был ему даже благодарен. Шрам на шее матери никогда не давал забыть мне, какой тварью был мой папаша. Дело было в другом.