Я – инквизитор

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!» — повторял он механически, в такт собственным шагам, мысленно осеняя себя крестным знамением.

Отец Егорий помнил ту, с голым черепом. Ее он узнал бы под любой личиной. Эта — другая. Кто?

Запах разогретого сливочного масла появился первым. Следом — хозяйка. Улыбнулась поочередно обоим, поставила блюдо на стол и снова исчезла на кухне. Вернулась с чайником, вареньем и чашкой сметаны. Только что испеченные блины пахли потрясающе.

— Присаживайтесь! — пригласила хозяйка.

— Спаси Бог! — сказал отец Егорий и покосился на образ Богоматери. Пламя ровное, не шелохнется.

Андрей немедленно пересел к столу. На улыбку хозяйки ответил улыбкой же, но особой, «обаятельной». И с удовольствием отметил — задел. К такой улыбке ни одна женщина не может остаться равнодушной.

— Ну а вы, батюшка? — спросила хозяйка у отца Егория. — День сегодня не постный, разве нет?

— Я не голоден, — сказал отец Егорий.

— Ой ли? А подумать можно — боитесь. Не бойтесь, не отравлю! И не заколдую! — Она рассмеялась.

 — Вот герой, — Антонина кивнула на Ласковина, — он-то знает: сначала у Бабы Яги завтрак стребуй, а потом за горло бери! Похожа я на Бабу Ягу, батюшка? — И подбоченясь, с вызовом, засмеялась. Не для Игоря Саввича — для Андрея.

Чем-то все же она напоминала Потмакову ту, лысую. Но Бог молчал, и, пробормотав: «Смехи да хихи…» — отец Егорий сел за стол. Упорствовать было глупо, а выглядеть глупо Игорь Саввич не любил.

«А у нее хорошая фигура, — отметил Ласковин.

 — И лицом недурна. Вот только подать себя не умеет. Или не хочет?»

Блины оказались замечательные, нежные, с вишневым вареньем — сущий деликатес. Андрей и не заметил, как умял полную дюжину. Да и отец Егорий не очень-то отстал. Хозяйка глядела с удовольствием, с улыбкой.

Лицо у нее было неяркое, скуластое, глаза невелики, но живые, блестящие, с «игрой», как агаты. Волосы темно-русые собраны на затылке узлом, попросту. И никакой косметики, хотя, если б ей подчернить брови и ресницы, хуже не было бы.

Неярка, но кожа хорошая и шея длинная. По закрытому вороту платья — орнамент из розовых цветков в тон обоям и мебельным чехлам.

«Если ей и за тридцать, то совсем чуть-чуть», — подумал Ласковин, любуясь гладкой шеей хозяйки.

— Как тебя величать? — спросил отец Егорий. «Как стыдно! — спохватился Ласковин. — Мы ведь даже не представились!»

— А то не знаете? — улыбнулась женщина. — Антониной!

— Сергеевной! — И хихикнула.

— Игорь Саввич! — сказал Потмаков.