Я – инквизитор

Кот смотрел на Ласковина, и бешенство его словно бы переливалось в человека. Полминуты назад Андрей и не мыслил о том, чтобы убить «котка». Теперь же он жаждал разорвать на части мерзкую тварь. «Кинжал!» — произнес кто-то в его мозгу.

И рука тут же принялась шарить за спиной. Секунда — и длинная рифленая рукоятка, теплая еще, оказалась в его ладони. Кот словно ждал этого момента. Он прыгнул именно тогда, когда Андрей выбросил из-за спины руку с изогнутым черным клинком.

Обоюдоострое оружие пробило грудь твари и вышло из спины.

Ласковин сжимал руками длинную рукоять, держа перед собой кинжал и нанизанное на него визжащее, извивающееся чудовище.

И сам готов был завизжать от той силы, что кипела внутри. Он впитывал в себя агонию зверя и упивался ею. Ласковин зарычал от яростного наслаждения…

Боль пронзила его вытянутые руки. Ласковин не выпустил кинжала, но повернулся и увидел Антонину, голую, разъяренную женщину с вставшими дыбом волосами. Она снова ударила его. Палкой от швабры. Подумать только, полагает, что может справиться с ним с помощью какой-то деревяшки? Ласковин расхохотался.

Он ликовал, упиваясь собственной властью и силой. Кот на клинке перестал корчиться и обвис мокрой тряпкой. Антонина снова замахнулась. Палка переломилась о предплечье Андрея. Ласковин отбросил кинжал (больше не нужен!) и уставился на женщину. Хищный огонь полыхнул в его глазах и отразился ужасом в расширенных зрачках Антонины. Этот ужас сам толкнул Ласковина к ней. Обломок палки отлетел в сторону. Ласковин схватил женщину, сжал ее так, что затрещали ребра. Антонина извивалась и лупила его руками, но он стал совершенно бесчувственным к боли. Встряхнув Антонину со злобной яростью, он швырнул женщину животом на край тахты. Придавив ее сверху, Ласковин (если это все еще был он) левой рукой вжал ее лицо в покрывало, а правой рукой и коленом раздвинул бедра. Он овладел ею с сознательной жестокостью, чувствуя ее боль и наслаждаясь ею. Наслаждаясь, что она девственна (была девственна!), наслаждаясь, как она вопит от страха, ненавидит и ужасается тому, что он сделал и сделает.

Свечи погасли, словно кто-то разом задул их. Комната погрузилась во тьму, и в этой тьме некто, уже безымянный, терзал женщину, радуясь, что она в сознании, хотя не имеет больше сил кричать…

— О Боже, — прошептал Андрей, открывая глаза. Слабый розовый свет пробивался сквозь плотные шторы. Ласковин стоял на коленях, грудью — на развороченной, забрызганной кровью постели. Он сам был в крови.