Я – инквизитор

«Как много крови в одном человеке!» — сказал ученый раб в одном фильме. Когда ему продырявили живот. Если бы грязь внутри смывалась так же легко, как снаружи!

Андрей вытерся самым маленьким из трех полотенец и, выйдя, начал одеваться. Телефон (здесь все-таки был телефон) зазвонил, когда Ласковин натягивал брюки. Звонил долго, не меньше двух минут.

«Зимой я почти всегда дома», — вспомнил Андрей.

Он сел на край кровати.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго…»

Господи! Как он сразу не вспомнил?

Ласковин бросился к телефону.

— Андрей? — раздался в трубке знакомый бас раньше, чем Ласковин назвал себя. — Ты где?

— Во Всеволожске! Мне нужна…

— Будь там. Жди. Я еду!

— Потом! — оборвал отец Егорий. — Молись! — И бросил трубку.

Звонок в дверь раздался как-то слишком быстро. Не прошло и сорока минут. Андрей бросился в коридор… и застыл, не решаясь открыть. Глазка в двери не было. Звонок повторился. Настойчивый, требовательный.

— Андрей! — загремел снаружи голос Потмакова.

— Ага, — сказал Петя. — Жив-здоров!

— Подожди в машине! — не оборачиваясь, велел отец Егорий.

Раздевшись, он направился прямо в спальню. Ласковин шел следом. Нужно было что-то сказать, он понимал, но что?

— Прости, Боже, прегрешения наша! — прошептал отец Егорий, останавливаясь в дверях и перекрестившись. Затем двинулся к лежащей на полу женщине, приподнял край одеяла, снова накрыл ее и обратил потемневшие глаза к Ласковину.

— Я виноват, — произнес Андрей.

— Где твой крест? — жестко спросил иеромонах. Ласковин тронул шею… Креста не было.

— Должно быть… она сняла его, — пробормотал он. Отец Егорий сунул руку под ворот, вытащил свой нательный крест, серебряный, на цепочке, надел на Андрея и завязал узлом на уровне его ключиц. Теперь снять крест можно было, только разорвав цепочку или развязав узел.

— Да, — сказал Потмаков, опускаясь на стул. — Ты виноват.

Каждая подробность того, что произошло вчера вечером, с потрясающей четкостью была зафиксирована памятью Ласковина. О, Андрей много дал бы, чтобы забыть. Но он помнил — и шаг за шагом выкладывал отцу Егорию, не упуская ни одной детали, ни одного побуждения. И по мере того как говорил, Ласковин словно отстранялся от происшедшего. Он переставал чувствовать себя преступником.