Я тебя куплю

Меня! Я с ними от зари до зари… — говорить не могу, от воспоминаний в горле ком растет. Задыхаюсь от собственных слов. — Ты Азиза видел? Так вот… Его брату старшему на моих глазах голову отрезали. За сраных пятнадцать минут до прихода наших… Мы были больше, чем друзья. С Ромкой такого доверия нет, как с ним… Тебе не понять… Я домой вернулся, к семье, от которой помощи ждал.

— И чем же Адель помогла? Вывела тебя на тех скотов? Чтобы ты их всех до единого вырезал? Некий солдат по кличке Призрак?

— А они не имели права жить, — цежу, вспоминая каждого ублюдка, что молил меня о пощаде.

— Вот это и ранило меня, сынок. Твоя преданность мести и Адель.

— Адель, Адель! Сколько можно?! Она протянула мне руку помощи, когда ты сказал, что я тебе больше не сын!

Чеховской нервно улыбается. Уперев руки в бока, вздыхает и поднимает лицо. Не понимает он меня. Никогда не поймет. Зациклился на событиях восемнадцатилетней давности и теперь видит то, чего нет.

— Я виноват, — повторяет он. — Переосмыслил, что натворил.

Не отправил бы Адель в Италию, она не схлестнулась бы со своим мафиози. Не отдал бы тебя в кадетское, ты не оказался бы в армии, не попал бы в плен. Но тебе было пятнадцать, Камиль. Я не мог позволить вам…

— Это бы само прошло! — перебиваю я. — Я бы повзрослел, одумался, гормоны бы утихли.

— Думаешь, я не знаю, какая она ведьма? — И снова намек на Адель. — Она-то на девять лет старше тебя. А тормозов не было. И судя по всему, по сей день нет.

— Хватит, — вздыхает моя сестрица, поднявшись с кресла.

Пошатываясь, рукой опирается о стол. — Хватит меня унижать.

— Ты сама себя унизила в моих глазах в тот день, когда совратила своего сводного брата. И неизвестно, что было бы с ним, не застукай я вас.

— Ты об этом прилетел поговорить? К твоему сведению, у меня замечательный муж, — хвастает она заплетающимся языком. — У Камиля новая пассия, — докладывает уже с пренебрежением, трепля во мне ярость. — Так что успокойся. Все угасло в тот день, когда я села на самолет до Рима.

— Я лишь хочу задать вам один вопрос, — наконец переходит он ближе к делу. — Не могу умереть в сомнениях. Семнадцать лет об этом думаю.

Мы с Адель напряженно переглядываемся, и отец, взглянув на нее, озвучивает этот замучивший его вопрос:

— Лучиана — дочь Камиля?

— Что? — доносится тонкий, растоптанный жгучей истиной голосок медсестрички из-за моей спины.

В душу. В сердце. Во все святое.

Тьма наползает со всех углов, засасывает меня в эпицентр тухлой лжи.