Я - ваши неприятности

 — Этот Руслан, кто бы он ни был, безусловно, прав: Юрик придет в себя, простит братца и перестреляет всех свидетелей к чертям собачьим. И заживет лучше прежнего. Одно плохо: свидетели-то как раз мы.

— У меня вы в безопасности, — заверил Илья. Бог знает, был ли он сам уверен в этом. Но выбирать не приходилось. Как долго мы будем прятаться, виделось смутно. Я решила так: переждать пару дней и обратиться к Владимиру Петровичу с просьбой вывезти нас из города. Какими бы сумасшедшими ни были Юрик и вся эта компания, но отдел по борьбе с организованной преступностью они должны уважать.

А между тем к офису подъехал микроавтобус, в него сели мы с Ильей и Серафимой, три охранника и шофер. Впереди и сзади — машины с охраной. У меня засосало под ложечкой.

Возле дома Ильи из первой машины высыпала охрана и рассредоточилась. Подъехав почти вплотную к входной двери, мы вышли и торопливо скрылись в доме. Я поняла, как неудобно быть президентом.

В доме была очень сложная для моего понимания система охраны, но и этого оказалось мало: в холле расположились двое ребят очень внушительного вида.

По всему выходило: надолго. Я пацифист по натуре, даже играть в войну никогда не любила, а тут вдруг оказалась в центре предполагаемых военных действий. Было от чего загрустить. Я отбыла в отведенную мне комнату, оставив Тарханова наедине с тетушкой. Их настроение вызывало легкое недоумение: казалось, они не особенно горевали, что проведут несколько дней в добровольном заключении. Впрочем, Тарханов собирался каждый день ездить на работу. И правильно: весь российский бизнес непременно развалится, устрой он себе отпуск. Так что Серафима радовалась зря.

Я легла спать. А проснувшись, услышала знакомый голос, он доносился из кухни. С радостно бьющимся сердцем я бросилась туда, чтобы заключить в объятия верного друга и укрепить свой пошатнувшийся оптимизм. По моему мнению, органы просто обязаны внушать оптимизм.

Беседа шла на повышенных тонах. Я имею в виду тетушку. До сей поры к милиции она относилась с некой брезгливостью, а вот теперь требовала защиты и возмущалась бездеятельностью.

Причем, как удалось мне выяснить в первые же пять минут, по-прежнему темнила и недоговаривала.

— Ты деньги отдала? — рычал Владимир Петрович.

— Откуда мне знать? Грозится.

— Врешь ты все, Серафима. Каток правила знает. А беды ваши от самонадеянности. Откуда деньги?

— Правильно. Говорил: покайтесь, легче станет. Так ведь нет. Все хотите своим умом жить. Вот сами и расхлебывайте.