Я вернусь, когда меня не станет

Этого достаточно?

— И вы охладели к ней, да? — дополнила Гринбес.

— Совершенно верно. А что, нельзя? Мне нужно было всю жизнь посвятить только ее комплексам? А ради чего? У меня и так адское терпение, хотя мы не ссорились в общепринятом смысле, просто жили на одной площади каждый сам по себе. Периодически ее накрывало: давай все забудем, начнем сначала, я не разводился с ней из жалости, а не из-за большой и чистой любви, о чем теперь сожалею. Ирма явно связалась с людьми неприличными, — он подчеркнул интонацией слово, — и получила две пули.

Лидия Николаевна не обращала внимания на некоторую, чуть заметную, нервозность Шубина, она свою линию гнула:

— Но вы же знали ее подруг, знакомых…

— Не знал и знать не хочу, — не юлил Даниил. — У меня огромный объем работы, мне бы помощницу в лице жены дома и на работе, а она ничего не хотела делать. Некогда было с подружками жены знакомиться, но если совсем честно — неинтересно. Я понятия не имею, кто и за что ее застрелил.

Маленькая пауза, как невидимый барьер, затесалась между следователем и потерпевшим, которого таковым сложно назвать. Во время оной Лидия Николаевна оценивала — насколько полезным будет дальнейший диалог, ответ однозначный: товарищ сопротивляется, значит, не стоит тратить время. Она протянула руку к парню, тот отдал ей исписанные его рукой листы, а Гринбес, положив их перед Шубиным и протянув ему авторучку, сказала:

— Что ж, для первого раза достаточно, не буду вас задерживать.

Прочитав протокол, Даниил достал свою(!) авторучку из внутреннего кармана, написал фразу и черканул подпись. Кинув листы на стол, поднялся и вдруг вспомнил:

— Когда отдадут тело жены?

— Созвонитесь по этому телефону с экспертом, он скажет, — положила на стол карточку следователь. — Всего доброго.

Стоило за Шубиным закрыться двери, она выдвинула ящик стола и достала оттуда стопку листов с отпечатанными на принтере фотографиями.

— Эдька, иди посмотри.

— А что там? — вытянул тот шею.

— Снимки мадам Шубиной, есть весьма пикантные, а есть просто неприличные. Тебе восемнадцать-то есть? Ах да… ты ж у нас взрослый, тебе ж целых двадцать три! Институт отбарабанил, теперь подмастерьем служишь.