Идеальна для меня

Филипп сжал пальцы, и перед глазами все потемнело. — Я не буду вредить Конраду ценой своей свободы. Он мне… важен.

— Оу, вот это новости! Ты так сильно боишься ранить его ранимую душу, дорогая? — Филипп крутанул стул на колесиках, и теперь я была вынуждена заглядывать в его глаза, закинув голову. — Все, что я прошу: показаться со мной рядом. Тебе не нужно будет ничего говорить. Никто не будет держать тебя на мушке и не заклеит рот скотчем. Если ты захочешь что-то оспорить — ты оспоришь.

Если хочешь уйти прямо там — я не буду больше тебя держать, — он немного помолчал, с жадностью рассматривая мое лицо, после чего провел тыльной стороной ладони по моей щеке, щекоча кожу. Его голос сошел на интимный шепот, дразнящий нервы. — Разве я не помог тебе вчера? Разве я не стал твоим спасением от Конрада, Эмми? Ответь на этот простой вопрос. Одним словом. Сейчас же!

— Помог, — хрипло прошептала я, вжимаясь в кресло.

И пусть лицо мое осталось безучастным, пусть внешне я напоминала каменную статую, но внутри меня бурлила буря. Страх навредить Шульцу теперь был на уровне паники. А я еще до безумия хотела услышать его голос и просто удостовериться, что после выстрела в бедро он цел и невредим, даже если и ненавидит меня всей душей.

— ВОТ! И разве я был с тобой груб? Нарушал твое уединение? Поступал с тобой так, как бы ты не хотела? — Майер многозначительно кивнул мне на грудь, и я покрылась мурашками, морщась от омерзения.

Нервно вобрав кислород, жадно и судорожно, я поперхнулась воздухом от его резкого внезапного вопроса: — Или ты влюбилась в него, Браун? Я считал тебя умной девочкой. Неужели ты настолько глупа и наивна.

Мне не хотелось думать о любви сейчас, но уж точно я не собиралась делать этого в присутствии Майера. До колик в животе взбесило, что он позволяет себе говорить о Конраде на повышенных тонах.

Стиснув зубы, я выгнулась вперед и ткнула его в грудь указательным пальцем:

— Что бы я к кому ни чувствовала, это тебя не касается. Как и все, что относится к Конраду Шульцу. Он — птица не твоего полета. Смирись!

Бровь Филиппа удивленно взметнулась вверх, и только спустя целую секунду он искренне расхохотался, складываясь пополам и хватаясь за живот.