Игра не для слабых: Дорога на юг

Над площадью повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь карканьем воронов-стервятников, да отдалённым воем диких собак, стаю которых мы спугнули, вторгнувшись в вымерший городишко. Но длилась она недолго. Вскоре на пороге дома старосты показался тот самый Эльм. Левая рука его слегка кровоточила. Правой он зажимал рот какому-то дёргающемуся серому комку.

— Тяпнула меня, сучка! — пожаловался боец, демонстрируя нам свою находку. Это была девочка, лет шести. Грязная, в простой льняной рубашке, она сейчас больше смахивала на забитого уличного пацана.

— Не будь ребёнком, шею бы ей свернул, — осклабился бандит. Немного помолчал, глядя на наши помрачневшие лица, и на всякий случай, добавил, — Но коли уж так, пущай живёт. Ежели больше дёргаться не будет, конечно, — хищно оскалился, посмотрел на ребёнка и спросил, — Ты же будешь хорошей девочкой? Порадуешь дядю Эльма, а?

Та посмотрела на него затравленным взглядом. Она, похоже вообще не понимала, что происходит.

— Тур, — я повернулся к здоровяку, — Забери у него ребёнка.

Он сейчас её до смерти напугает. Вернон — займись рукой.

— А чё это я напугаю? — осклабился боец, — Дядя Эльм теперь за хороших. Он теперь цельный наёмник, а не какой-нибудь портовый головорез. Верно я говорю, товарищ командир?

— Ещё одно слово и ты отправишься рыть яму для тел, — меланхолично заметил я. Подействовало. Солдат заткнулся. Хотя видок у него был крайне недовольный.

Потом из дверного проёма показался Бернард. Он тащил пацана лет четырёх или пяти. Светлые волосы, перемазанные грязью и пылью щёки, потухшие глаза.

Этот уже не сопротивлялся. Ему, похоже, уже было глубоко плевать на всё, что происходит вокруг. Глубоко наплевать, ровно до того момента, пока его взгляд не скользнул по телу женщины. Тогда он словно хорёк, вывернулся из крепкой хватки сержанта. Рванул через весь двор. Забился под бок уже остывающего трупа. Прижался к нему словно новорождённый котёнок у которого только что умерла мамка. И завыл. Громко. Протяжно. И тоскливо. В этом вое уже не было ничего человеческого. Только боль и обида на весь белый свет, который так несправедливо с ним обошёлся.

— Твою мать, — выругалась Айлин до боли стиснув мою ладонь.

— Игнац, Йохан, тащите их к повозкам, живо! — скомандовал я, — И свяжите там покрепче.

— Не слишком ли это круто? Для детей-то? — прогудел у меня за спиной Тур.

— Нет, — я покачал головой, — Они сейчас не в себе и могут наделать глупостей. А я не хочу терять бойцов из-за глупостей.