Чтобы прийти в себя после мучительной ночи, Келлер долго стоял под душем и вроде бы обрел душевное равновесие, но, собираясь бриться, увидел, что как-то вдруг постарел на десять лет, что на него из зеркала смотрит один из старцев с картины Тинторетто. Голый, он уселся на бортик ванны, разглядывая синие вены на ногах, призывая Индиану и проклиная ее.
Суббота, 28 января"
"Утром залив Сан-Франциско тонул, как обычно, в молочно-белом тумане, скрадывавшем очертания мира. Дымка спускалась, крутясь, по склонам холмов медленной ватной лавиной, приглушая алюминиевый блеск воды.
Самый обычный день, с разницей температур в несколько градусов на одном и другом конце моста Золотые Ворота: в Сан-Франциско было по-зимнему холодно, а в четырех километрах к северу сияло осеннее солнце. Для Райана Миллера главным преимуществом этих мест был благословенный климат, позволявший круглый год тренироваться на свежем воздухе. Он уже участвовал в четырех чемпионатах по триатлону: 3,86 километра вплавь, 180,25 километра на велосипеде и 42,2 километра бегом, с весьма посредственным результатом около четырнадцати часов, и каждый раз газеты поднимали вокруг него шумиху, называя «чудом преодоления», и это приводило Миллера в ярость — такая культя, как у него, была настолько обычной среди ветеранов, что не стоило упоминать о подобном увечье.
У него, по крайней мере, был превосходный протез, в этом состояло его преимущество перед другими инвалидами, которые не располагали собственными средствами и должны были довольствоваться протезами обычными.
Миллер лишь слегка прихрамывал и мог бы танцевать танго, если бы лучше чувствовал ритм и не так боялся выставить себя на посмешище: он никогда не умел хорошо танцевать. В его понимании «чудом преодоления» был Дик Хойт, который участвовал в триатлоне, таская с собой взрослого сына-инвалида, который весил не меньше, чем он сам. Отец плыл, волоча за собой резиновую лодку, где сидел парнишка, вез его на велосипеде, привязав к переднему сиденью, бежал, толкая коляску.
Каждый раз, как Миллер видел его на соревнованиях, эта упрямая отцовская любовь вызывала слезы на глазах у сурового солдата.
Поднявшись, как всегда, в пять часов утра, он начал день с гимнастики цигун. Это позволяло ему продержаться до вечера и почти всегда примиряло с совестью. В какой-то книге о самураях он однажды прочел фразу, которую сделал своим девизом: воин, не стремящийся к духовному совершенству, не более чем убийца.
