Играй!

– Я клянусь любить тебя до самой последней секунды существования этого мира, – громко начал он, и Орфей признавался Эвридике, но Теодор – Теодор признавался Кристоферу. – Клянусь защищать нашу любовь, клянусь хранить это чувство. И я клянусь, что, если нас что-то разлучит, я всегда буду находить к тебе дорогу.

В глазах Кристофера заблестели слезы. Он такой нежный, чувствительный и добрый мальчик, и Теодор все еще не мог поверить, что ему посчастливилось стать его возлюбленным.

– Я люблю тебя, – одними губами прошептал Кристофер в ответ, и Теодор спрятал улыбку, но ему казалось, что оглушительное биение его сердца было слышно всему залу.

Всему миру.

Орфей склонился к Эвридике, одаривая ее целомудренным коротким поцелуем в губы, и свет в зале включился.

Их история была закончена.

Актеры выстроились в ряд, держась за руки, и низко поклонились под оглушительные восторженные аплодисменты. Но потом, когда аплодисменты стали тише, а они выпрямились, тяжело дыша и сияя лучезарными улыбками, звучный голос пронесся по всему залу:

– Не притворяйся, Хейз, все тут знают, что на самом деле ты хочешь засосать Криса!"

"Теодор ощутимо вздрогнул, тут же находя взглядом Джонни, ухмылка на лице которого светилась, словно прожектор.

Раздалось несколько смешков, но в основном все молчали, взгляды были прикованы к Теодору – кто-то смотрел испуганно, кто-то – в молчаливом ожидании, кто-то – в тихом шоке.

Теодор скользнул взглядом по залу, находя родителей.

Мама ободряюще улыбнулась, хотя в глазах у нее читалась обеспокоенность, а папа вертел головой в поисках того, кто это сказал.

Теодор увидел свою команду по волейболу – кто-то из них показал ему большие пальцы, кто-то искренне улыбался, как бы говоря, что на его стороне. Джейкоб кивнул в сторону Джонни и угрожающе провел пальцем по горлу, и Теодор, несмотря на взвинченное состояние, с трудом сдержал ухмылку.

Он заметил на первых рядах мистера Уилсона, который густо покраснел и приоткрыл рот в немом шоке; заметил рядом с ним нахмурившегося директора, лицо которого выражало суровое неодобрение, но смотрел директор вовсе не на Теодора, а на Джонни.

Он видел Еву, которая серьезно кивнула ему, словно понимая все, о чем он думал. И ему внезапно стало легче, будто вес, рухнувший в желудок, растворился.