С трудом заставил себя не стискивать ее судорожно и не распускать руки. Не зарываться пальцами в теплые светлые волосы. Пушистые и мягкие как у ребенка.
Черт, ему не надо думать о детях, потому что это наводит на мысли о сексе. О сексе рядом с ней думать нельзя, его и так корежит как пацана, бл****, а тут еще наводящие мысли.
Впрочем, нет. Как раз о ее ребенке и следует думать. Это отвлечет от мыслей о тонком теле, что он держал в объятиях.
Невесомо прикасался кончиками пальцев к позвонкам на узкой спинке и заставлял себя думать не о ее нежной коже, до которой хотелось добраться.
А о том, что все дерьмово. И судя по тому, что он только что услышал, и этой девочке, и ее маленькому сынишке, уже отведена определенная роль в планах папаши.
Гаденыш, мать его. Игорь себя считал холодным, лишенным сентиментов и принципов, а тут просто монстр. Если бы не необходимость сдерживаться, он выругался бы вслух.
Пришлось сосредоточиться на вопросе, который он ей задал.
***
А Даша и не заметила, когда успела привыкнуть к тому теплу, которое ощущала в его руках.
Привыкла настолько, что уже не удивительно, чего это шеф обнимает, а вроде и само собой разумеющееся. Но так же не положено.
Где не положено, кем не положено? А если она устала, ей холодно и одиноко одной? А с ним передышка. Как будто она перелетная птица, а он утес.
Черт, что за мысли. Ей хотелось сказать себе:
- Очнись Соболева, очнись.
Но птице было так хорошо на утесе.
Пока ее не заставил окончательно прийти в себя этот странный вопрос.
Она даже не сразу смогла собраться, чтобы осмыслить.
...Постарайся вспомнить, не было ли такого, что на момент внезапной смерти твоего папы вдруг обнаружилась недостача, или что-то в это роде? Не приобретал ли он что-то крупное, скажем, недвижимость?...
Слишком неожиданной оказалась смена темы.
Даша зажмурилась, погружаясь в тяжелые для нее воспоминания. Снова нахлынуло все это, закружив в кошмаре тех дней. Казалось, такая несправедливость, что мир раскалывается.
И не на кого опереться. Тот, про кого она думала, станет для нее каменной стеной, бросил ее в первую очередь. Вернулась горечь, как напоминание о страшном ожоге. Уже зажил рубец, а стоит вспомнить, и боль возвращается снова.
И на фоне пережитого ее теперешние обиды виделись такой мелочью, как будто теперь она могла смотреть на это сверху вниз. Все можно пережить, все сделать, пока мы живы. Подумаешь, клеймо шлюхи поставили, оно ее даже не запачкает.
