Игрушка для хищника

Огромная рука резко сжала мое бедро, протискиваясь по нему вверх так, что наверняка останутся синяки.

Оставалось только кусать губу, — до крови, мечтая о том, чтобы сознание вылетело из меня, — чтобы не чувствовать, не слышать, — ни этого страшного запаха, которым разит от него так, будто меня им пропитали, ни рычания, ни этих разрывающих меня прикосновений.

Не шевелиться. Не дышать. Не чувствовать.

Но мне так не повезло, — и, когда рука этой громадины дернула мои трусики, разрывая их и протиснулась между ног, причиняя пекущую боль, я застонала, не выдерживая больше.

Мне в ответ донеслось звериное рычание, а пальцы другой руки снова толкнулись до самого горла.

Это конец, — вспыхнуло на никак не блекнущем плане сознания. Он просто разорвет меня, — и все. Вот так, — наживую, до костей и мяса.

— Тигр, — дверь со скрипом приоткрылась, выбив из моего мучителя новое рычание, — злое, недовольное, еще страшнее прежнего.

И я поняла — нужно молчать. Только не злить.

— Ты нужен там.

Из его горла вырвалось шипение, а после меня швырнуло на пол.

Грубо матерясь, он вышел, — вернее, просто оказался у двери в несколько шагов, которая тут же за ним захлопнулась.

Раздались выстрелы, — о, боже, этот звук еще со вчерашнего дня звучит у меня в ушах, не переставая. И теперь этот звук мне уже не забыть, не спутать ни с чем…

И я, содрогаясь всем телом, так и осталась валяться на голом полу. Надеясь на то, что его там пристрелят, и он больше не вернется. Беззвучно воя от страха, что те, кто это сделают, могут оказаться еще страшнее.

Давясь спазмами в горле от того, что эти выстрелы не прошили меня вчера насквозь. Лучше б уж так, — быстро и безболезненно, пока я понять ничего не успела. Как Лиду, спрятавшуюся вместе со мной за барную стойку. Лучше уж так, чем весь этот кошмар.

* * *

Нет, моя жизнь не была легкой и ванильной.

Детство в детдоме — жесткая участь подкидыша, которого нашли на крыльце какого-то сельского дома.

С детства драки с такими же, как ты сама.

Унылая краска — вот и все, что наложилось памятью на те дни.

Просто что-то серое. Беспросветное. И жесткая необходимость драться, чтобы выжить.

Правда, потом все изменилось.

Мне исполнилось семь, когда меня все-таки нашли.

Нет, — не удочерили, как тех, кого мы считали счастливчиками. Ведь их участь казалась каждой из нас тогда запредельным счастьем, — еще бы, — обрести свой дом! Хотя, по-хорошему, уже потом я поняла, что для некоторых из них было бы намного лучше остаться в детском доме.