Игрушка для хищника

И сладкая, — ее аромат забивается в ноздри, — и хочется его все больше и больше. Втягивать, пить, напитаться им, — настолько хочется, что даже заставляет забывать, кто она на самом деле.

Вот, наверное, в чем дело. Запах этот ее сладкий. Нежный. Будоражащий. Я ведь, как зверь, — на запахи, на инстинкты реагирую больше, чем на остальное, — всю жизнь таким был, сколько себя помню. И никогда не чуял такого запаха, — чтобы прижать к себе и нежно гладить и хотеть до одури одновременно. Ни разу, — а их у меня было… За сотню, так точно.

Только кто бы их считал?

Нежность, бля! Откуда вообще это слово? Да я такого бреда за всю жизнь свою не чувствовал!

Но этот запах веревки из меня выкручивает, непонятно, что делает, и в груди что-то переворачивает.

Вот что остановило меня, наверное, чтобы в первого же раза девку не придушить. Запах ее этот сумасшедший. Не рвать захотел, как собирался, а рукой провести, ласкать ее нежно…

Прижимаю к себе сильнее, чтобы сзади ее обтереть, — и дурею, только ноздри раздуваются и стояк сумасшедший, бешенный, до боли.

Блядь, вроде же еле уже касаюсь, — так чего она дергается и начинает стонать?

Разворачиваю к себе спиной, — и просто охреневаю.

Вот оно, откуда, а не разрывы внутри нее.

Вся спина на хер со сдертой кожей, — и как я в камеру сразу не заметил?

Разбухла вся и горячая, пульсирует под пальцами.

Поганые раны. Самые мерзкие. От глубоких вреда меньше, чем от таких. Тут и заражение, и все, что хочешь пойти может. Но, блядь, — думал ли я тогда о коже? Да ни о чем я на хрен думать тогда не мог!

Еще немного подержав под струями воды, чтобы каждую пылинку с нее вымыть, снова подхватываю на руки, заворачивая в полотенце.

"

"Она снова вздрагивает, а я рукой дернуть боюсь, чтобы не задеть ее израненную спину. Каждый стон ее зубной болью отдается. Нет, блядь, — не для таких я задач, чтобы девчонок наказывать! Вот Маниз срал бы, кто перед ним, — девчонка или ребенок. По херу. У него разговор короткий. А я… Не привык. Только с отморозками умею разбираться.

И их, пигалиц, от уродов всяких отбивать, — еще с детдома привык. И по херу, что они были старше, выше и их было больше. Отбивал — до крови, до выбитых зубов, до красных звезд перед глазами от ударов в голову. Там не разбирались, — старшие девок хватали, драли, — и даже на крики никто не реагировал. Не слышали их воспитатели, бля.

— Шшшшш — снова очнулась и заерзала. — Потерпи сейчас. Будет больно.

Укладываю животом на кровать, а она извивается, уползти пытается.