Игрушка для хищника

— Тихо, — рефлекторно дергаю на себя ее бедра, и, блядь, как-то само по себе простреливает в паху. — Тихо, сказал! — прижимаю к себе сильнее, чувствуя, как дергается все под мокрыми штанами. Блядь, — ну просто невозможная девчонка, другая бы сидела тихо и молчала, а эта… Мало того, что вожусь с ней вот уже битый час, так еще и выкручивается.

Извивается, как уж, половиной тела, — молча, только пыхтит упорно. И замирает, снова начав содрогаться, — а я, блядь, так уже и вижу ее беззвучные слезы, хоть и голову опустила.

— Света, — стараюсь говорить как можно мягче, но, блядь, ее трепыхающееся тело, прижатое к моему члену, располагает к этому меньше всего. Получается какое-то хрипение, от которого она снова дергается, как рыба, оставшаяся на берегу без воды. — Я тебя что сейчас, — бью? Или ты валяешься в подвале, а по тебе ногами топчутся? Чего ты дергаешься? Захотел взять — взял бы уже, и никакое дерганье тебе не поможет.

А я, между прочим, хочу! Блядь, пиздец просто, как хочу, — особенно теперь, когда она все передо мной такая раскрытая! И запах этот ее одуренный, — уже оттуда, снизу, не от кожи, а от разведенных передо мной ног! Сумасшедший запах, от которого сейчас, блядь, захлестывает еще сильнее, чем тогда от ярости! Но я же — сдерживаюсь! А она тут — извивается, провоцирует, с катушек сносит!

Сам не замечаю, как рука опускается ниже, поглаживая с внутренней стороны ее бедро.

Распахиваю двумя пальцами ее губки, прикасаюсь к складочкам, — нежные, розовые, ароматные. Такие сочные, что начинаю рвано дышать, — на вкус их попробовать хочется.

Сжать губами и полоснуть зубами, — чтобы дернулась, чтобы снова начала стонать и извиваться, — только не от страха, не от ужаса этого своего дурацкого, а от страсти.

Прижимаю тугой бугорок клитора, дергаясь вперед. Блядь, какая же нежная, какая сладкая! Обо всем забываю…

Она всхлипывает и оседает на кровати, обреченно уронив голову в подушку и закрыв ее руками. Бляяяядь!

Снова включается сознание, напоминая, кто она и что у нас здесь происходит.

Бросаю ее ноги, приказав не шевелиться, — на этот раз уже не дергается, слушается. Обхожу постель и хватаю ее за подбородок, заставляя поднять голову, посмотреть на меня. Так и я думал, — слезы по щекам катятся. И ужас этот снова в глазах.

И, блядь, хочется вцепиться себе в волосы руками и рвать их. Потому что глаза эти заставляют меня чувствовать себя последним конченным мудаком, который обидел маленькую наивную куклу. Тем, которых сам убивать сто раз готов.