Игрушка для хищника

Последнее, что я помню, — это как с девочками и менеджером садились в автобус.

А дальше, — просто темнота, провал.

Темнота и лихорадочный озноб. И что-то страшное, — вот за этой темнотой спрятанное, скрытое. Как будто чувствую, что темнота эта черная, — всего лишь занавес. И, если приоткрыть, потянуть сильнее, она так же и откроется. Только там, за ней — что-то такое ужасное, что хочется только глаза зажмурить и даже близко к завеси этой не подходить.

Но она, — черная, страшная, — надвигается.

И будто рой голосов из нее, — мой, криком и ужасом, и еще чьи-то. И женские и мужской, — злой, жестокий. И удары на себе будто вживую чувствую. Надвигается темнота и колышется. А мне бежать от нее надо, — как только прикоснусь, — знаю, накроет меня оживший за ней кошмар.

И не знаю, — во сне или наяву, — но только одно от черноты этой спасение.

Сильные, горячие руки будто выдергивают меня, оттаскивают от нее.

И голос, — чуть хриплый, но такой нежный, говорит что-то, — а я слов не разбираю, — но голоса эти жуткие, крики и боль от голоса этого отступают, пропадают, рассеиваются.

И знаю я, — пока он говорит, пока в руках своих держит, — не доберется до меня кошмар, что скрывается за плотной черной пеленой. Не доберется. Я для него, — спрятана.

Иногда открывала глаза, — и видела его, только он, как и остальное, мне просто видением, полусном- полубредом каким-то казался.

Нет, — ну, в самом деле, — откуда бы ему взяться рядом со мной? Откуда ему вообще взяться?

Да и не качают такие мужчины на руках девчонок таких, как я.

И уж тем более, колыбельных никому не поют. Бред. Все это — бред. Но пусть так и будет, Мне, когда он в моем бреду появляется, — спокойно. И знаю точно почему-то, — пока он есть, пока со мной, — ничего ни в снах моих, ни наяву со мной плохого не случится.

Но все-таки бред иногда отступал.

И тогда я ясно видела ЕГО.

Реально, — даже глаза протереть хотелось, — казалось, я просто потихоньку схожу с ума.

Выныриваю из обрывочного лихорадочного бреда, понимаю, что очнулась, — и вижу себя на руках огромного мужчины. У меня даже дыхание перехватывало, когда смотрела на крепкие, широченные плечи, на руки эти большущие с оплетающими их венами. И вот он, — по-настоящему, серьезно, — носил меня на руках, — аккуратно, как будто растрясти боялся и шептал слова на ухо, — ласковые, успокаивающие.

Это даже жутко.